
— Я в детстве тоже боялась, когда ты молчала, — сказала дочь.
Я стояла у плиты с прихваткой в руке. В духовке остывал пирог с капустой. На столе лежали три тарелки: моя, Ленина и маленькая, с лисой, для внука.
— Господи, Лена. Я всего лишь расстроилась, что вы не приедете.
— Я знаю. Только я уже полчаса стою в прихожей в куртке.
— Зачем?
Дочь не ответила сразу.
— Вот и я думаю: зачем.
За окном шёл октябрьский дождь. На дорожке возле подъезда листья слиплись в тёмные мокрые пласты. В такую погоду я сама лишний раз не выходила, но с утра успела сходить в магазин за творогом: Мишка любил мои сырники.
Мы договорились в среду. Лена сказала: «В субботу, наверное, приедем к обеду». Я переспросила, печь ли пирог. Она ответила: «Пеки».
Поэтому, когда в половине двенадцатого дочь позвонила и сказала, что сегодня не получится, я обиделась.
— Что случилось?
— Ничего. Мам, я просто не могу сегодня никуда собираться.
На заднем плане Мишка что-то громко рассказывал про машинку.
— Он заболел?
— Нет. Все здоровы. Я устала.
Лена работала в отделе снабжения. В конце месяца задерживалась, а на этой неделе ещё дважды ездила с Мишкой к логопеду. Зять был в командировке.
Я всё это знала.
Но передо мной стояла миска натёртой моркови, на плите доходил суп, и я уже успела переодеться из домашней футболки в хорошую кофту.
— Ясно, — сказала я.
— Мам, прости. Я понимаю, ты готовила.
— Ничего. Поедим.
— Кто поест?
— Я поем.
Мы попрощались.
Потом пришло сообщение: «Ты обиделась?»
Я прочитала и положила телефон экраном вниз.
Не хотелось писать «нет». Хотелось, чтобы она сама поняла, что я с самого утра на ногах. Что можно было предупредить раньше. Что я ждала не столько обеда, сколько их.
Минут через десять Лена позвонила. Я слышала звонок из кухни, но вытирала стол и не подошла. Потом ещё один.
На третий ответила.
Тогда она и сказала про куртку.
— Так раз собралась, приезжай, — предложила я. — Поедите, полежишь у меня. Мишка поиграет.
— Я не собралась. Я оделась, потому что ты не отвечаешь.
Я положила прихватку на стол.
— А если я в ванной?
— Значит, перезвонишь. Но сейчас ты не в ванной.
— Лена, мне нельзя даже расстроиться?
— Можно.
— Ну вот.
— И мне можно не приехать?
Я посмотрела на маленькую тарелку. По краю бежала рыжая лиса, которую Мишка всякий раз пытался накормить ложкой.
— Вы же обещали.
— Да. Я виновата, что предупредила поздно. Но я сейчас хочу снять куртку. И не думать до вечера, разговаривает со мной мама или уже нет.
Мне стало жарко в хорошей кофте.
— Когда это я с тобой не разговаривала?
Лена помолчала.
— Помнишь, я потеряла новые варежки? В третьем классе.
Варежек я не помнила. Помнила, как однажды она вернулась без сменки, как мы вместе искали школьный мешок. Как я сушила её сапоги феном. Как сидела ночью возле кровати с градусником.
— Ты тогда весь вечер отвечала только «да» и «нет», — продолжила дочь. — Я перемыла посуду. Потом в комнате убралась. Подходила к тебе, спрашивала, поставить ли чайник.
— Я могла устать.
— Могла. А я думала, ты меня больше не любишь.
— Из-за варежек?
— Мне было девять.
Я села.
Захотелось напомнить ей, как мы жили. Как я считала деньги до зарплаты, как после работы бежала за ней в продлёнку. Варежки тогда вполне могли оказаться покупкой, которую пришлось бы отложить на неделю.
Но дочь говорила не о варежках. И я это уже поняла, хотя признать было неприятно.
— Я тебя всегда любила, — сказала я.
— Я знаю сейчас.

Слышно было, как Мишка подошёл к телефону.
— Мам, мы к бабе едем?
— Нет, зайчик. Сегодня дома.
— А почему ты оделась?
Лена коротко выдохнула.
— Уже раздеваюсь.
Я потянула к себе тарелку с лисой и провела пальцем по ободку.
— Снимай куртку, — сказала я. — Пирог я заморожу.
— Мам…
— Нет, правда заморожу. У меня пакеты есть.
После разговора я долго сидела за столом. Потом убрала две лишние тарелки и налила себе суп.
Он получился хороший. Я ела и злилась — то на Лену, то на себя.
Мне не нравилось, что теперь придётся следить даже за тем, как я молчу. Не нравилось вспоминать девятилетнюю дочку, которая перемывает чашки, поглядывая на меня.
Больше всего не нравилось, что я могла припомнить похожие вечера.
Не варежки. Другое.
Как она в восьмом классе отказалась ехать со мной к тёте Вале. Я весь вечер занималась своими делами, а она ходила следом, предлагала то магазин, то мусор вынести. Наутро поехала.
Тогда я решила: одумалась.
Сейчас впервые подумала, что она могла просто испугаться.
В половине четвёртого я набрала сообщение. Длинное. Про то, что родители тоже живые люди, что я не железная и не требую от них ничего особенного.
Перечитала.
Получалось, Лене надо снова надевать куртку.
Я всё стёрла.
Написала: «Я правда обиделась. Ждала вас. Но зря не отвечала. Отдыхайте. Позвоню завтра».
Дочь ответила не сразу.
«Спасибо, мам. Завтра я сама».
Вечером позвонила соседка Вера, спросила, нет ли у меня лаврового листа. Я отнесла ей лаврушку и четверть пирога. Она поставила чайник.
Мы говорили про отключённую горячую воду и про её кота, который научился открывать шкаф. Я не рассказывала про Лену. Пока не хотелось ни жаловаться, ни выслушивать, что молодёжь нынче неблагодарная.
В воскресенье дочь позвонила в одиннадцать.
Я уже почти убедила себя, что никакого серьёзного разговора не нужно. Поговорим о погоде, спросим про Мишку — и хватит.
Но Лена сказала:
— Я вчера поспала днём два часа. Мишка рядом мультики смотрел.
— И правильно.
Мы обе замолчали.
— Лен, я хочу одну вещь сказать. Про вчера.
— Давай.
— Мне было обидно. Я не умею сразу делать вид, что всё хорошо.
— Тебе и не надо.
— Но я ведь действительно слышала звонки.
Дочь молчала.
— Слышала и не подходила. Думала: пусть поволнуется. Прости меня.
За стеной у соседей застучала дрель. Я ждала ответа и вдруг поняла, как трудно бывает ждать, когда не знаешь, что сейчас думает близкий человек.
— Мне надо было с утра сказать, что мы не приедем, — ответила Лена. — Я сама до последнего надеялась собраться.
— Надеялась или заставляла себя?
— Сначала надеялась. Потом заставляла.
Я вздохнула.
— Давай тогда в следующий раз без этого. Позвони и скажи.
— А ты ответишь?
— Если не смогу говорить спокойно, так и скажу. Что мне нужно время. И потом сама перезвоню.
Всё это звучало непривычно. Мы с Леной умели обсуждать Мишкины ботинки, цены, работу. На такие разговоры у нас прежде не хватало слов.
— И ты, пожалуйста, не обещай просто так, — добавила я. — Я ведь начинаю готовить.
— Не буду. Давай теперь накануне вечером точно договариваться.
В следующую субботу они приехали. Без обеда: мы решили пойти в парк, пока стояла сухая погода.
Мишка набил мне карман каштанами. Лена купила кофе в бумажных стаканчиках. На обратном пути мы поспорили о его шапке, но недолго.
У подъезда я всё-таки спросила:
— Может, подниметесь? Суп есть.
Лена посмотрела на часы.
— Не сегодня, мам. Мы договорились с Мишкой дома конструктор собрать.
Я почувствовала знакомый укол. Хотелось сказать, что суп уже сварен. Хотя сварила я его себе ещё вчера и никто не просил меня ждать гостей.
— Жалко, — сказала я. — Я бы ещё с вами посидела.
Дочь перестала убирать телефон в сумку.
— Мы можем…
— Лен, идите собирать. Договорились же с человеком.
Мишка деловито кивнул.
Я поцеловала его в прохладную щёку и расстегнула карман.
— Богатство своё забери.
Он выбрал два самых больших каштана, а остальные велел оставить мне.
Дома я сняла кофту, разогрела суп. На телефон пришла фотография: на ковре стоял недостроенный дом, рядом лежала Мишкина нога в полосатом носке.
«Тут будет гараж», — написала Лена.
Я увеличила фотографию. У стены будущего гаража стоял маленький человечек с серыми волосами.
«А это кто?»
«Ты. Миша сказал, бабушка в гости пришла».
Я хотела спросить, почему меня поселили у гаража, и рассмеялась.
Пока набирала ответ, пришло ещё одно сообщение:
«Мам, мы во вторник после логопеда можем заехать минут на сорок. Только ничего не готовь, ладно?»
«Хорошо. Чай есть».
Я отправила сообщение и убрала муку обратно в шкаф.
