Мама разговаривает с дочерью у стола, накрытого на троих

— Я в детстве тоже боялась, когда ты молчала, — сказала дочь.

Я стояла у плиты с прихваткой в руке. В духовке остывал пирог с капустой. На столе лежали три тарелки: моя, Ленина и маленькая, с лисой, для внука.

— Господи, Лена. Я всего лишь расстроилась, что вы не приедете.

— Я знаю. Только я уже полчаса стою в прихожей в куртке.

— Зачем?

Дочь не ответила сразу.

— Вот и я думаю: зачем.

За окном шёл октябрьский дождь. На дорожке возле подъезда листья слиплись в тёмные мокрые пласты. В такую погоду я сама лишний раз не выходила, но с утра успела сходить в магазин за творогом: Мишка любил мои сырники.

Мы договорились в среду. Лена сказала: «В субботу, наверное, приедем к обеду». Я переспросила, печь ли пирог. Она ответила: «Пеки».

Поэтому, когда в половине двенадцатого дочь позвонила и сказала, что сегодня не получится, я обиделась.

— Что случилось?

— Ничего. Мам, я просто не могу сегодня никуда собираться.

На заднем плане Мишка что-то громко рассказывал про машинку.

— Он заболел?

— Нет. Все здоровы. Я устала.

Лена работала в отделе снабжения. В конце месяца задерживалась, а на этой неделе ещё дважды ездила с Мишкой к логопеду. Зять был в командировке.

Я всё это знала.

Но передо мной стояла миска натёртой моркови, на плите доходил суп, и я уже успела переодеться из домашней футболки в хорошую кофту.

— Ясно, — сказала я.

— Мам, прости. Я понимаю, ты готовила.

— Ничего. Поедим.

— Кто поест?

— Я поем.

Мы попрощались.

Потом пришло сообщение: «Ты обиделась?»

Я прочитала и положила телефон экраном вниз.

Не хотелось писать «нет». Хотелось, чтобы она сама поняла, что я с самого утра на ногах. Что можно было предупредить раньше. Что я ждала не столько обеда, сколько их.

Минут через десять Лена позвонила. Я слышала звонок из кухни, но вытирала стол и не подошла. Потом ещё один.

На третий ответила.

Тогда она и сказала про куртку.

— Так раз собралась, приезжай, — предложила я. — Поедите, полежишь у меня. Мишка поиграет.

— Я не собралась. Я оделась, потому что ты не отвечаешь.

Я положила прихватку на стол.

— А если я в ванной?

— Значит, перезвонишь. Но сейчас ты не в ванной.

— Лена, мне нельзя даже расстроиться?

— Можно.

— Ну вот.

— И мне можно не приехать?

Я посмотрела на маленькую тарелку. По краю бежала рыжая лиса, которую Мишка всякий раз пытался накормить ложкой.

— Вы же обещали.

— Да. Я виновата, что предупредила поздно. Но я сейчас хочу снять куртку. И не думать до вечера, разговаривает со мной мама или уже нет.

Мне стало жарко в хорошей кофте.

— Когда это я с тобой не разговаривала?

Лена помолчала.

— Помнишь, я потеряла новые варежки? В третьем классе.

Варежек я не помнила. Помнила, как однажды она вернулась без сменки, как мы вместе искали школьный мешок. Как я сушила её сапоги феном. Как сидела ночью возле кровати с градусником.

— Ты тогда весь вечер отвечала только «да» и «нет», — продолжила дочь. — Я перемыла посуду. Потом в комнате убралась. Подходила к тебе, спрашивала, поставить ли чайник.

— Я могла устать.

— Могла. А я думала, ты меня больше не любишь.

— Из-за варежек?

— Мне было девять.

Я села.

Захотелось напомнить ей, как мы жили. Как я считала деньги до зарплаты, как после работы бежала за ней в продлёнку. Варежки тогда вполне могли оказаться покупкой, которую пришлось бы отложить на неделю.

Но дочь говорила не о варежках. И я это уже поняла, хотя признать было неприятно.

— Я тебя всегда любила, — сказала я.

— Я знаю сейчас.

Лена в куртке разговаривает по телефону, рядом стоит Мишка

Слышно было, как Мишка подошёл к телефону.

— Мам, мы к бабе едем?

— Нет, зайчик. Сегодня дома.

— А почему ты оделась?

Лена коротко выдохнула.

— Уже раздеваюсь.

Я потянула к себе тарелку с лисой и провела пальцем по ободку.

— Снимай куртку, — сказала я. — Пирог я заморожу.

— Мам…

— Нет, правда заморожу. У меня пакеты есть.

После разговора я долго сидела за столом. Потом убрала две лишние тарелки и налила себе суп.

Он получился хороший. Я ела и злилась — то на Лену, то на себя.

Мне не нравилось, что теперь придётся следить даже за тем, как я молчу. Не нравилось вспоминать девятилетнюю дочку, которая перемывает чашки, поглядывая на меня.

Больше всего не нравилось, что я могла припомнить похожие вечера.

Не варежки. Другое.

Как она в восьмом классе отказалась ехать со мной к тёте Вале. Я весь вечер занималась своими делами, а она ходила следом, предлагала то магазин, то мусор вынести. Наутро поехала.

Тогда я решила: одумалась.

Сейчас впервые подумала, что она могла просто испугаться.

В половине четвёртого я набрала сообщение. Длинное. Про то, что родители тоже живые люди, что я не железная и не требую от них ничего особенного.

Перечитала.

Получалось, Лене надо снова надевать куртку.

Я всё стёрла.

Написала: «Я правда обиделась. Ждала вас. Но зря не отвечала. Отдыхайте. Позвоню завтра».

Дочь ответила не сразу.

«Спасибо, мам. Завтра я сама».

Вечером позвонила соседка Вера, спросила, нет ли у меня лаврового листа. Я отнесла ей лаврушку и четверть пирога. Она поставила чайник.

Мы говорили про отключённую горячую воду и про её кота, который научился открывать шкаф. Я не рассказывала про Лену. Пока не хотелось ни жаловаться, ни выслушивать, что молодёжь нынче неблагодарная.

В воскресенье дочь позвонила в одиннадцать.

Я уже почти убедила себя, что никакого серьёзного разговора не нужно. Поговорим о погоде, спросим про Мишку — и хватит.

Но Лена сказала:

— Я вчера поспала днём два часа. Мишка рядом мультики смотрел.

— И правильно.

Мы обе замолчали.

— Лен, я хочу одну вещь сказать. Про вчера.

— Давай.

— Мне было обидно. Я не умею сразу делать вид, что всё хорошо.

— Тебе и не надо.

— Но я ведь действительно слышала звонки.

Дочь молчала.

— Слышала и не подходила. Думала: пусть поволнуется. Прости меня.

За стеной у соседей застучала дрель. Я ждала ответа и вдруг поняла, как трудно бывает ждать, когда не знаешь, что сейчас думает близкий человек.

— Мне надо было с утра сказать, что мы не приедем, — ответила Лена. — Я сама до последнего надеялась собраться.

— Надеялась или заставляла себя?

— Сначала надеялась. Потом заставляла.

Я вздохнула.

— Давай тогда в следующий раз без этого. Позвони и скажи.

— А ты ответишь?

— Если не смогу говорить спокойно, так и скажу. Что мне нужно время. И потом сама перезвоню.

Всё это звучало непривычно. Мы с Леной умели обсуждать Мишкины ботинки, цены, работу. На такие разговоры у нас прежде не хватало слов.

— И ты, пожалуйста, не обещай просто так, — добавила я. — Я ведь начинаю готовить.

— Не буду. Давай теперь накануне вечером точно договариваться.

В следующую субботу они приехали. Без обеда: мы решили пойти в парк, пока стояла сухая погода.

Мишка набил мне карман каштанами. Лена купила кофе в бумажных стаканчиках. На обратном пути мы поспорили о его шапке, но недолго.

У подъезда я всё-таки спросила:

— Может, подниметесь? Суп есть.

Лена посмотрела на часы.

— Не сегодня, мам. Мы договорились с Мишкой дома конструктор собрать.

Я почувствовала знакомый укол. Хотелось сказать, что суп уже сварен. Хотя сварила я его себе ещё вчера и никто не просил меня ждать гостей.

— Жалко, — сказала я. — Я бы ещё с вами посидела.

Дочь перестала убирать телефон в сумку.

— Мы можем…

— Лен, идите собирать. Договорились же с человеком.

Мишка деловито кивнул.

Я поцеловала его в прохладную щёку и расстегнула карман.

— Богатство своё забери.

Он выбрал два самых больших каштана, а остальные велел оставить мне.

Дома я сняла кофту, разогрела суп. На телефон пришла фотография: на ковре стоял недостроенный дом, рядом лежала Мишкина нога в полосатом носке.

«Тут будет гараж», — написала Лена.

Я увеличила фотографию. У стены будущего гаража стоял маленький человечек с серыми волосами.

«А это кто?»

«Ты. Миша сказал, бабушка в гости пришла».

Я хотела спросить, почему меня поселили у гаража, и рассмеялась.

Пока набирала ответ, пришло ещё одно сообщение:

«Мам, мы во вторник после логопеда можем заехать минут на сорок. Только ничего не готовь, ладно?»

«Хорошо. Чай есть».

Я отправила сообщение и убрала муку обратно в шкаф.

Мишка выбирает каштаны из бабушкиной ладони после осенней прогулки