— Мам, только не говори «будя». И «давеча» тоже не говори.

Ольга положила перед матерью четыре распечатанных листа. Красные исправления виднелись даже сквозь пластик папки.

В школьной студии было тесно и жарко. За стеклянной перегородкой горели два монитора, на подоконнике сохли мокрые октябрьские листья, принесённые кем-то для съёмки. Тамара Павловна сняла очки, протёрла их краем платка и снова посмотрела на первую страницу.

— А это что?

— Твой текст. Я его немного привела в порядок.

— Мой?

— Мам, не начинай. Через десять минут запись.

Тамара Павловна провела ногтем по строчке. Вместо её «бабушка говорила: “Будя вам лаяться, суп стынет”» было напечатано: «Бабушка просила нас прекратить спор и садиться за стол».

— Хорошо ты меня привела, — сказала она. — Теперь и не узнаешь.

Лиза, до этого молча проверявшая микрофон, подняла голову.

— Мам, я просила ничего не переписывать.

— Ты просила помочь подготовиться. Я помогла.

— Я просила распечатать вопросы.

— А я заодно убрала слова, над которыми будут смеяться.

Ольга сказала это вполголоса, но микрофон уже был включён. На мониторе за стеклом дёрнулась зелёная дорожка.

Тамара, Ольга и Лиза спорят у микрофона в школьной студии

Тамара Павловна надела очки.

— Кто будет смеяться?

— Никто, если мы нормально запишем.

— Значит, всё-таки кто-то.

Ольга поправила воротник белой блузки. Она приехала в балашихинскую гимназию прямо с работы, из пресс-службы строительной компании, и до сих пор пахла дождём и тем резким кофе, который наливали у них в переговорной.

— Этот выпуск выложат на сайте школы. Его родители услышат, учителя. Возможно, дадут ссылку городскому порталу. Не обязательно тащить туда всё домашнее.

— А тема какая? — спросила Тамара Павловна.

Лиза ответила раньше матери:

— «Слова, которые живут в семье».

Тамара Павловна закрыла папку.

— Тогда вам без меня лучше. У меня как раз всё домашнее.

Она поднялась. На спинке стула висело её пальто, тёмно-синее, с каплями на плечах.

— Бабушка, подожди.

— Я подожду в коридоре. Записывайте правильных.

Лиза встала между ней и дверью.

— Это мой выпуск. Я хочу записать тебя.

— Так вон у вас четыре листа меня. Читай сама.

Ольга стиснула папку.

— Мам, ты опять делаешь из одной просьбы трагедию.

— Нет. Я как раз ухожу, чтобы не делать.

Дверь открылась, и в студию заглянул десятиклассник в наушниках.

— Лиз, после вас хор. Марина Сергеевна просила не задерживать.

— Пять минут, Паш.

— У вас восемь по расписанию.

Он закрыл дверь. За ней сразу послышались голоса и проба фортепиано.

Лиза вынула из кармана ключ.

— Бабушка, пойдём домой. Запишем там.

— А студия?

— Будя нам студии, — сказала Лиза.

Ольга резко обернулась.

— Ты нарочно?

— Да.

Лиза выключила аппаратуру и сняла со стойки телефон. Красная папка осталась на столе.

Ольга забрала её сама.

До дома Тамары Павловны было три остановки. Они шли к автобусу молча. Дождь закончился, но ветер гнал по асфальту жёлтые липовые листья, и те липли к подошвам.

Тамара Павловна села у окна. Лиза рядом. Ольга встала напротив, хотя свободных мест было достаточно.

— Я не хотела тебя обидеть, — сказала она после первой остановки.

— Ты хотела, чтобы я не позорила тебя. Это другое.

— При чём тут я?

— Вот и я думаю: при чём?

Автобус качнуло. Ольга ухватилась за поручень.

— Я занимаюсь текстами двадцать лет. Я знаю, как люди слышат речь.

— А я разговариваю шестьдесят шесть. Тоже кое-что знаю.

— Ты прекрасно умеешь говорить без этих слов.

— Умею.

Ответ прозвучал так спокойно, что Ольга не сразу поняла.

— Тогда почему не можешь один раз?

— Могу.

— Ну и всё.

— Не всё.

Тамара Павловна отвернулась к окну. В отражении было видно её лицо и Ольгу за плечом.

— Ты думаешь, я не слышу, как говорю? — спросила она. — Тридцать семь лет диспетчером отработала. По телефону фамилии диктовала, адреса, номера нарядов. Ни один мастер не ездил на «ихний объект». Я и ударения знаю, и где «класть», где «положить». Только дома я не на диспетчерской.

Ольга открыла рот, но автобус уже подошёл к их остановке.

В подъезде пахло сырой штукатуркой. Лифт не работал с утра, и на четвёртый этаж они поднялись пешком. Тамара Павловна первой вошла в квартиру, включила свет на кухне и поставила чайник.

— Чай будете?

— Будем, — ответила Лиза.

— Я ненадолго, — сказала Ольга.

— Тогда тебе маленькую чашку.

На холодильнике висело расписание лекарств, три магнита из городов, где Тамара Павловна никогда не была, и Лизина фотография из первого класса. Под фотографией фломастером было написано: «Бабе Томе, чтоб не скучала».

Ольга села за стол и раскрыла папку.

— Давайте без обид. Вот исходный вопрос: «Какое слово вы помните с детства?» Мама отвечает про «будя». Я оставила смысл, просто сделала фразу понятной.

— Она была непонятной? — спросила Лиза.

— Тебе понятна, потому что ты выросла с бабушкой.

— В этом и смысл выпуска.

— Смысл выпуска — чтобы его дослушали, а не обсуждали в родительском чате, почему гимназия распространяет безграмотную речь.

Тамара Павловна достала заварочный чайник.

— Уже обсуждали?

— Что?

— Мою речь.

Ольга перевернула страницу.

— Не конкретно твою. Я знаю, как это бывает.

— Откуда?

Ольга не ответила.

Лиза сняла рюкзак.

— Я сейчас.

Она ушла в комнату. Послышался скрип шкафа, потом стук коробки о пол.

— Ты ей разрешила рыться? — спросила Ольга.

— Там ничего секретного.

— У тебя никогда ничего секретного.

Тамара Павловна поставила перед дочерью чашку с синим ободком.

— Неправда. Зарплату от твоего отца я три месяца прятала в банке из-под гречки.

Ольга невольно улыбнулась.

— Я помню. Он потом сварил гречку с деньгами.

— Не сварил. Вовремя увидел.

— Половина купюр пахла луком.

— Так это потому, что банка рядом стояла.

Лиза вернулась с обувной коробкой. Внутри лежали провода, старый плеер и десяток аудиокассет в прозрачных футлярах.

— Ты зачем это достала? — спросила Ольга.

— Для выпуска.

— Кассеты не нужны. У нас запись цифровая.

Лиза вынула одну. На белой наклейке выцветшим синим фломастером было написано: «Оле. Сказки. Сторона А — про лису».

Ольга перестала листать папку.

Тамара держит старую кассету, пока Ольга и Лиза слушают её на кухне

— Где ты её взяла?

— В твоём нижнем ящике. Потом принесла сюда, к остальным семейным записям.

— Ты была у меня в столе?

— В августе. Ты сама сказала поискать старые фотографии для проекта. Кассета лежала в конверте с надписью «не выбрасывать».

Тамара Павловна взяла футляр.

— Живая?

— Я оцифровала. В школьной студии есть дека.

— Без спроса? — голос Ольги стал жёстче.

— Я хотела сделать тебе подарок на день рождения. Потом придумала выпуск.

— У меня день рождения в феврале.

— Значит, приготовила заранее.

Лиза включила телефон. Сначала зашипело, что-то щёлкнуло, а потом в кухне прозвучал молодой голос Тамары Павловны.

«Ну, легла? Тогда слухай. Жила одна лиска, шибко хитрая, да только однажды сама себя перехитрила…»

Ольга потянулась к телефону.

— Выключи.

Лиза нажала паузу.

— Почему?

— Потому что это моё.

— Поэтому я и спрашиваю сейчас.

— Ты уже оцифровала.

— Но никуда не выложила.

Ольга посмотрела на мать.

— Ты помнишь, зачем записывала?

— Конечно. Я перешла на ночные смены, а ты без сказки не засыпала. Отец твой начинал читать и через две страницы засыпал сам.

— Мне было семь.

— Семь с половиной. Ты поправляла.

Тамара Павловна держала кассету двумя руками, будто она могла рассыпаться.

— Я записывала после работы. В комнате, подальше от холодильника. Кухонную дверь закрывала. Эту сказку моя мать рассказывала. Я половину забыла, половину сочинила.

— Там дальше есть ещё, — сказала Лиза.

— Не надо, — повторила Ольга.

Лиза не включала.

— Мам, я не собиралась ставить кассету в выпуск без разрешения. Я хотела спросить у вас обеих.

— Вот я не разрешаю.

— Хорошо.

Лиза убрала телефон экраном вниз.

Тамара Павловна налила себе чай.

— А листы мои разрешения не требовали?

Ольга закрыла папку.

— Я редактировала не тебя, а запись.

— Записи ещё не было.

— Тогда будущую запись.

— Удобная работа.

Ольга встала и подошла к окну. Внизу блестела детская площадка. Мальчик в красной шапке толкал по лужам самокат, женщина под зонтом кричала ему не заезжать в воду.

— В пятом классе у нас была новая учительница русского, — сказала Ольга, не оборачиваясь. — Она вызывала всех читать. Я сказала «шибко». Не в тексте, после. Она спросила: «Оленька, это на каком языке?» Все засмеялись.

Тамара Павловна поставила чашку.

— Ты мне не рассказывала.

— А что бы ты сделала?

— Пришла бы.

— Вот поэтому и не рассказывала.

Ольга провела ладонью по холодному стеклу.

— Потом они неделю говорили «шибко умная», когда я тянула руку. Я перестала говорить как ты. Слушала дикторов, записывала себя на магнитофон. В институте никто не спрашивал, откуда я приехала. На первой работе начальник сказал, что у меня образцовая речь.

— Ты ниоткуда не приехала, — сказала Тамара Павловна. — Ты родилась в Железнодорожном.

— Им было всё равно.

Лиза сидела, положив ладони на колени.

— И ты решила, что со мной будет так же?

— Я решила, что тебе не нужен этот опыт.

— Мне не нужен твой стыд.

— Лиза!

— А что? Бабушка ничего неправильного не сказала. Это слово из семьи. Мы именно про это делаем.

Ольга повернулась.

— Ты не знаешь, как быстро из человека делают смешного. Одно слово — и всё остальное уже не слушают.

— Тогда пусть это будет видно в выпуске.

— Что видно?

— Что одно и то же слово один человек слышит как дом, а другой — как повод смеяться.

Ольга покачала головой.

— Это школьный подкаст, не исследование травмы.

— Я и не говорила «травма». Ты сказала.

Тамара Павловна взяла красную папку и раскрыла первую страницу.

— Давайте запишем по твоему тексту.

Ольга посмотрела на неё с подозрением.

— Сейчас?

— А чего тянуть? Лиза, включай свой телефон.

— Бабушка…

— Включай. Мать твоя старалась.

Лиза поставила телефон на подставку для салфеток и запустила запись.

Тамара Павловна выпрямилась. Лицо её стало собранным, как бывало, когда она отвечала на служебный звонок.

— «Первое слово, которое я отчётливо помню с детства, — “будя”. В литературном русском языке его можно заменить словами “довольно”, “хватит” или “перестаньте”. Моя бабушка употребляла его, когда хотела прекратить спор и пригласить семью за стол».

Она не ошиблась ни разу. Не проглотила окончание, не потянула гласную. Даже паузы ставила там, где Ольга отметила карандашом.

— «Позднее я поняла, что региональные слова могут затруднять восприятие речи, поэтому старалась использовать их только в семейном кругу».

Тамара Павловна дочитала страницу и посмотрела на Лизу.

— Понятно?

— Понятно.

— Грамотно?

Ольга села обратно.

— Да.

— А слушать можно?

Никто не ответил.

Тамара Павловна сняла очки.

— Я не держалась за эти слова, потому что других не знаю. Я их оставила, потому что голос моей матери больше нигде не остался. Фотография есть одна. Писем нет. Она мне записей не делала. Вот сказала бы я «будя» — и сразу слышала, как она ложкой о край кастрюли стучит.

— Ты могла мне это сказать, — произнесла Ольга.

— Когда? Пока ты красной ручкой мою мать заменяла на «прекратить спор»?

Ольга опустила глаза.

Лиза остановила запись.

— Вот это можно оставить?

— Последнее? — спросила Тамара Павловна.

— Всё. И правильный кусок тоже.

— Зачем он?

— Чтобы было слышно: ты умеешь по-разному. И выбираешь, как говорить.

Тамара Павловна посмотрела на дочь.

— Спроси у редактора.

Ольга медленно вынула страницы из папки. Красные пометки шли по всем четырём: «просторечие», «заменить», «сократить», «непонятно».

— На кассете есть та сказка целиком? — спросила она.

— Почти, — сказала Лиза. — В конце плёнку зажевало.

— В каком месте?

Лиза снова открыла файл и передвинула бегунок. Молодой голос в телефоне спорил с кем-то за стеной: «Коля, не греми чашками, я пишу». Потом засмеялся и продолжил сказку.

Ольга закрыла лицо ладонью.

— Папа гремел специально.

— Конечно, — сказала Тамара Павловна. — Ревновал к магнитофону.

— Я слушала эту кассету, когда Лиза родилась.

Тамара Павловна замерла.

— Когда?

— Первые месяцы. Она путала день с ночью. Антон вставал в шесть, я старалась не будить его и уходила с ней на кухню. Иногда включала очень тихо. Она под твой голос засыпала.

Лиза подняла брови.

— Почему ты мне не рассказывала?

— Не знаю.

— Потому что кассета говорит неправильно? — спросила Тамара Павловна.

В голосе не было насмешки. От этого Ольге стало тяжелее.

— Потому что мне казалось… Если расскажу, придётся признать, что мне это было нужно.

— А нужно было?

— Очень.

За окном мальчик на самокате всё-таки въехал в самую глубокую лужу. Женщина под зонтом всплеснула рукой, потом присела и стала выжимать его штанину.

Лиза налила себе остывший чай.

— Тогда у выпуска будет три голоса. Бабушка сейчас. Бабушка на кассете. И мама.

— Я не участник, — быстро сказала Ольга.

— Уже участник.

— Нет.

— Ты переписала половину сценария.

— Это работа за кадром.

— Мам, расскажи про пятый класс. Без фамилии учительницы и номера школы. Просто что произошло.

— Не хочу.

— Хорошо, — сказала Лиза.

Она не стала уговаривать. Начала собирать кассеты обратно в коробку.

Ольга посмотрела на исписанные листы. Потом перевернула их чистой стороной вверх.

— Если рассказывать, то не так, будто я всю жизнь стеснялась матери.

Тамара Павловна поправила:

— Не всю.

— Мам.

— А что? Это важно для точности.

Ольга рассмеялась коротко и сердито, но уже без злости.

— Хорошо. Не всю. Иногда.

— Иногда часто, — сказала Лиза.

— У тебя сегодня тариф на правду без ограничений?

— Школьный.

Они записывали на кухне почти час. Лиза задавала вопросы по одному и не показывала следующий. Тамара Павловна рассказала, как слово «будя» означало не только «хватит», но иногда и «довольно, успокойся, я рядом» — всё зависело от голоса.

Ольга рассказала про пятый класс. На середине попросила выключить запись, прошлась до прихожей и обратно, затем начала заново. На этот раз не объясняла, чему научилась. Просто вспомнила, как весь урок держала ладони под партой и ногтем стирала с большого пальца синюю чернильную кляксу.

Кассету включили последней. Молодая Тамара договорила сказку до места, где лиса устала хитрить и пришла домой. Плёнка зажевала окончание, голос потянулся и оборвался.

— Финала нет, — сказала Лиза.

— Есть, — ответила Ольга. — Лиса утром встала и всё равно снова соврала.

— Не так было, — возразила Тамара Павловна.

— Именно так. Я эту сказку сто раз слушала.

— Я её рассказывала.

— А я запомнила.

Они спорили пять минут и нашли в коробке вторую кассету с продолжением. Старый плеер из той же коробки заработал после замены батареек. Правильным оказался третий вариант: лиса ничего не обещала, а просто принесла соседке горшок мёда, который до этого прятала.

— Ни извинений, ни выводов, — сказала Ольга.

— Нормальная лиса, — ответила Тамара Павловна.

На следующий день Лиза смонтировала черновик. Она не добавила музыку. Оставила шум плёнки, стук чайника и три секунды тишины после слов Ольги о пятом классе.

Ссылку отправила матери и бабушке отдельно.

Тамара Павловна ответила через семь минут: «Слышно хорошо. Только я чашкой громыхаю».

Ольга не отвечала до вечера.

Потом прислала четыре сообщения подряд.

«На 03:12 убери мой вдох».

«Нет, оставь».

«Кассету можно сделать чуть громче».

«И в названии не объясняй слово заранее».

Лиза написала: «Тогда как назвать?»

Ольга прислала фотографию. На обороте своих исправленных листов она крупно написала красной ручкой: «БУДЯ ИСПРАВЛЯТЬ».

В пятницу выпуск слушали в той самой студии. Марина Сергеевна сидела за пультом, двое ребят из медиаклуба проверяли громкость. Ольга приехала, хотя говорила, что не успеет. Тамара Павловна сняла пальто и повесила его на спинку того же стула.

Когда из колонок прозвучала старая запись, Ольга не смотрела на мать. Она следила за зелёной дорожкой на мониторе.

Ольга держит мать за руку, пока Лиза включает семейную запись

В финале остался кухонный спор о лисе. Лиза обрезала его на фразе Тамары Павловны: «Нормальная лиса».

Паша в наушниках засмеялся.

Ольга повернулась к нему слишком быстро.

— Что?

— Лиса смешная. У меня дед так же истории заканчивает: ничего не объясняет.

— А речь?

— Какая речь?

Ольга хотела уточнить, но Тамара Павловна коснулась её локтя.

— Будя, — сказала она тихо.

На этот раз Ольга не поправила.

Она только накрыла материнскую ладонь своей и попросила Лизу поставить запись с начала.