Анна вошла в детскую и остановилась так резко, что шестилетний Миша налетел на неё сзади. В дверном проёме не хватало длинной полосы дерева. Из-под свежего среза торчала светлая щепа, на полу лежали опилки.

У окна стояла Елена Сергеевна. Она прижимала к груди кусок дверного косяка с карандашными чёрточками и датами.

Обложка и начало: пустая детская комната в проданной подмосковной квартире дождливым октябрьским днём; Елена Сергеевна в терракотовом кардигане держит длинную деревянную полосу дверного косяка с неразборчивыми карандашными метками, Оксана в тёмно-синем плаще потрясённо смотрит на свежую выемку в проёме, Анна в зелёном пальто и Миша в красной шапке стоят рядом; одиночный горизонтальный кадр без читаемого текста.

— Это что? — спросила Анна.

Оксана первой увидела пилу на подоконнике. Потом — руки матери: в мелкой древесной пыли, с пластырем на большом пальце.

— Мама, скажи, что ты не вырезала косяк после сделки.

— Не весь. Только эту часть.

— Мы пришли подписывать акт и отдавать ключи.

За окном моросил холодный октябрьский дождь. Во дворе подмосковной пятиэтажки грузчики затягивали плёнкой последний шкаф Елены Сергеевны. Квартира уже была зарегистрирована на покупателей. По договору мать должна была освободить её сегодня до четырёх часов.

Анна провела пальцем по выемке. Её муж Андрей достал телефон, включил фонарик и присел возле нижнего угла.

— Коробка двери держится, — сказал он. — Но наличник и стойка повреждены. На просмотре этого не было.

— Конечно не было, — ответила Оксана. — Вчера вечером всё было цело.

Елена Сергеевна положила деревянную полосу на подоконник. На ней сохранились отметки: «Оксана, 6», «Антон, 9», ещё выше — даты без имён. Самая верхняя чёрточка была сделана шариковой ручкой и почти стёрлась.

— Папа отмечал вас каждое первое сентября, — сказала она. — Тридцать лет подряд эта вещь была здесь.

— Двадцать два, — машинально поправила Оксана. — Потом мы выросли.

— Тем более.

Анна сняла с Миши красную шапку. Мальчик смотрел не на взрослых, а на отметки.

— А меня здесь тоже будут мерить? — спросил он.

Никто не ответил.

Андрей выпрямился.

— Я понимаю, что это память. Но мы купили квартиру в том состоянии, которое видели. Завтра сюда приезжает мастер ставить двери. Он рассчитывал на ровный проём.

— Я всё восстановлю, — сказала Елена Сергеевна.

— Когда? — спросила Оксана. — Через три часа?

Мать посмотрела на настенные часы. Было без четверти два.

Оксана занималась этой продажей почти два месяца. Нашла риелтора, собрала справки, возила мать в МФЦ, проверяла новую однокомнатную квартиру в Королёве — ближе к себе и внучке. Елена Сергеевна сама решила переехать после того, как зимой дважды не смогла подняться на пятый этаж с тяжёлой сумкой. Никто её не выселял. Именно это Оксана повторяла брату Антону, который звонил из Владивостока и требовал «не торопить маму».

Теперь со стороны всё выглядело так, будто торопили.

— Мы удерживаем сто двадцать тысяч до подписания акта, — напомнила Анна. — Не для наказания. На случай, если квартира окажется не освобождена или что-то будет испорчено.

— Удерживайте стоимость ремонта, — сказала Елена Сергеевна.

Оксана повернулась к ней.

— Ты понимаешь, что говоришь? Это деньги на кухню в новой квартире.

— Поживу без новой кухни.

— Там сейчас одна тумба и раковина.

— Я видела.

Разговор услышал Виктор Петрович, сосед с четвёртого этажа. Он заглянул из прихожей, где помогал грузчикам снимать зеркало.

— Лена, твой мастер позвонил. У него ребёнок заболел, сегодня не приедет.

Оксана медленно закрыла глаза.

— Какой мастер?

Мать не ответила.

— Ты заранее договорилась вырезать косяк?

— Я договорилась поставить такую же рейку. Виктор дал номер столяра. Он обещал приехать в двенадцать, снять размер и сразу заменить.

— То есть ты всё спланировала. Кроме того, чтобы сказать мне и покупателям.

— Если бы сказала, ты бы запретила.

— Я бы спросила Анну. Квартира уже не наша.

Анна подняла ладонь.

— Давайте без меня решать, кто кому что запретил. Мне нужен целый проём и понятный срок.

Андрей сфотографировал повреждение и позвонил своему мастеру. Тот попросил размеры, потом назвал сумму: новая стойка, демонтаж коробки, повторная установка — минимум тридцать четыре тысячи. Если старый профиль нестандартный, больше.

Елена Сергеевна побледнела, но деревянную полосу с подоконника не взяла.

— Я оплачу.

— Из удержанных денег, — сказал Андрей. — И акт сегодня мы не подпишем.

Грузчики в прихожей перестали разговаривать. Один держал коробку с посудой и смотрел в сторону лестницы.

Оксана попросила их отвезти вещи по новому адресу и ждать там. Сама сняла плащ, нашла веник и стала собирать опилки. Делала это резко, будто каждая щепка была отдельным доказательством.

— Не надо, я сама, — сказала мать.

— Ты уже сама.

Елена Сергеевна села на подоконник. В пустой комнате её голос звучал громче обычного.

— Антон попросил сохранить отметки.

Оксана замерла.

— Когда?

— В воскресенье. Он позвонил, когда я паковала книги. Спросил, осталось ли то место у двери. Сказал, что не может прилететь до передачи квартиры.

— И ты решила ради Антона испортить чужую дверь.

— Не ради Антона. Ради нас.

— Я тоже «мы». Почему меня не спросили?

Мать провела пальцем по верхней чёрточке.

— Потому что ты всё решаешь быстро. Что оставить, что выбросить, какой холодильник купить, на какой полке будут таблетки. Я боялась, что ты скажешь: сфотографируем и хватит.

Оксана поставила веник к стене.

— Я бы именно так и сказала. Но это не значит, что можно пилить после сделки.

— Не значит.

Мать произнесла это без оправдания. От простого согласия Оксане стало труднее сердиться.

Они договорились встретиться с покупателями завтра в шесть вечера. Анна записала в акте осмотра повреждение и предполагаемый срок ремонта. Андрей настоял, чтобы расходы подтверждались чеками. Елена Сергеевна подписала лист сама.

Перед уходом Миша снова подошёл к деревянной полосе.

— А кто выше — Оксана или Антон?

— Антон, — ответила Елена Сергеевна. — Но Оксана дольше всех вставала на носки.

Девочка на самой нижней отметке давно стала женщиной тридцати девяти лет. Она отвернулась к окну, будто проверяла, закончился ли дождь.

Столярная мастерская находилась в промзоне за Пушкино. Виктор Петрович поехал с ними: он когда-то заказывал там ступени для дачи и был уверен, что «по знакомству разберутся». Не разобрались.

Мастер осмотрел фотографию и покачал головой.

— Профиль старый. Сосна сухая, четверть ручной выборки. Готового нет. Могу сделать завтра к обеду, если сейчас снимете точный шаблон.

— К шести установите? — спросила Оксана.

— Устанавливать будет ваш плотник.

— Наш плотник с больным ребёнком.

Елена Сергеевна положила на верстак сохранённый кусок.

— А его можно использовать как вставку? Не менять всю стойку.

Мастер провёл ногтем по срезу.

— Можно, если вырезать повреждённое место прямоугольником, сделать замок и посадить новую часть на шканты. Но шов останется.

— Покупатели хотят целое.

— Целое дерево тоже со швами растёт.

Оксана не улыбнулась.

Мастер назвал новую сумму — восемнадцать тысяч за срочную вставку и подготовку. Установка отдельно. Елена Сергеевна достала карту.

— Мама, сначала смета.

— Я плачу.

— А я хочу понимать, за что.

Они стояли у верстака по разные стороны деревянной полосы. Оксана вдруг заметила, что мать приклеила к обратной стороне малярную ленту. На ней были номера отметок и даты, чтобы карандаш не осыпался при обработке. Значит, она не схватилась за пилу в порыве. Думала, готовилась, искала способ. И всё равно выбрала худший момент.

— Сделайте письменный заказ, — сказала Оксана мастеру. — Профиль, размеры, срок. И позвоните, если не успеваете, а не когда мы уже ждём.

Елена Сергеевна молча подвинула ей ручку.

За точным шаблоном пришлось возвращаться в квартиру. Виктор Петрович снял остаток наличника, а Оксана держала фонарь. Под ним обнаружился ещё один карандашный штрих, скрытый краской.

— «Оксана, одиннадцать», — прочитала мать.

— Не может быть. В одиннадцать я была выше.

— Это не рост. Папа отметил, где ты поцарапала дверь велосипедом.

Оксана вспомнила зелёный складной велосипед. Она въехала на нём в квартиру, потому что во дворе старшие мальчишки отбирали насос. Отец не ругал её за дверь. Сначала спустился и нашёл мальчишек, потом заставил дочь самой замазать царапину.

— Значит, у нас тут не только рост, — сказала она.

— Потому и не хотелось оставлять под новой краской.

— Но ты оставила покупателям дыру.

— Оксана, я уже поняла.

— Тогда скажи это не мне.

Елена Сергеевна позвонила Анне. Не просила отнестись с пониманием и не рассказывала про покойного мужа. Сказала: «Я повредила то, что уже принадлежит вам. Ремонт заказан на мои деньги. Если завтра не будет готово, заплачу предусмотренную договором неустойку за каждый день задержки».

Анна помолчала.

— Спасибо, что говорите прямо. Мы завтра привезём мастера. Если вставка будет надёжной, шов нас не пугает. Но обои возле двери должны остаться целыми.

— Останутся.

После звонка мать прислонилась лбом к холодному стеклу.

— Страшно? — спросила Оксана.

— Стыдно. Это хуже.

— Хорошо, что не удобно.

— Ты всё-таки умеешь утешать.

Они обе рассмеялись, но быстро перестали. Дел было слишком много.

Ночь Елена Сергеевна провела уже в новой квартире. Коробки стояли вдоль стен, чайник нашли только к полуночи. Оксана хотела остаться, но мать отправила её домой к Варе.

— Утром работа.

— А у тебя утром мастерская.

— Я вызову такси.

— Ты не обязана доказывать, что справляешься одна.

— А ты не обязана доказывать, что без тебя всё рухнет.

Оксана натянула плащ.

— В девять заеду.

— В половине десятого.

— В девять пятнадцать.

— Договорились.

Утром в мастерской пахло свежей стружкой. Новая деталь лежала рядом со старой, ещё шероховатая, с вырезанными пазами. Мастер дал Елене Сергеевне мелкую шкурку.

— Хотите сохранить отметки — сами решайте, чем покрывать. Лаком потемнеют.

Оксана приехала и увидела мать за верстаком. Та шлифовала обратную сторону старого косяка длинными ровными движениями. Рядом лежали защитные очки, а пластырь на пальце был заменён.

Поворот: столярная мастерская с тёплой стружкой и верстаком; та же Елена Сергеевна в терракотовом кардигане и защитных очках аккуратно шлифует сохранённую деревянную полосу, та же Оксана сняла плащ, осталась в кремовом свитере и берёт второй лист шкурки; рабочее примирение без объятий, без читаемых надписей.

— Ты умеешь?

— Твой отец учил. Когда мы на даче наличники делали.

— Ты всегда говорила, что только красила.

— Потому что он переделывал после меня.

Оксана сняла пальто и взяла второй лист шкурки. Мастер показал, как не завалить край. Они работали молча минут двадцать. Потом мать сказала:

— Я не хочу, чтобы ты обставляла мою новую квартиру, пока меня нет.

— Я заказала только холодильник.

— И шкаф в прихожую.

— Ты сама выбрала цвет.

— Из двух, которые выбрала ты.

Оксана положила шкурку.

— Хорошо. Шкаф отменю.

— Не отменяй. Он мне нравится. Но следующую вещь я выберу сама, даже если она будет неудобная и коричневая.

— Особенно если коричневая?

— Особенно.

Оксана снова провела шкуркой по дереву.

— А ты в следующий раз не режешь чужую квартиру, даже если Антон звонит из Владивостока и говорит печальным голосом.

— Даже если очень печальным.

— Сначала звонишь мне.

— Сначала владельцу.

— Верно.

К четырём вставка была готова. Столяр поехал с ними: обычного плотника на такой срочный заказ найти не удалось. В квартире Анна закрыла обои листами картона, Андрей принёс строительный пылесос. Никто не делал вид, будто утреннего конфликта не было.

Работа заняла два часа. Старую повреждённую часть выровняли, новую посадили на скрытые шканты и клей, сверху вернули наличник. Тонкий шов остался на уровне ручки.

Андрей проверил дверь несколько раз.

— Не ведёт. Держится.

Анна провела ладонью по вставке.

— Красить будем вместе с дверями. Подходит.

Елена Сергеевна отдала им чек и подписала акт. Из удержанных денег вычли восемнадцать тысяч за деталь, четыре за установку и сумму однодневной неустойки. Остальное перевели вечером.

— Вам не жалко? — спросил Миша, когда мать убирала документы.

Он показывал на старую полосу с отметками, завёрнутую в одеяло.

— Жалко было бы оставить её здесь и потом сердиться на вас, — ответила Елена Сергеевна. — А платить за свою спешку тоже правильно.

Мальчик подумал.

— Мы купим линейку, которую можно забрать.

— Хорошая идея.

Через неделю Антон позвонил по видеосвязи. Он ожидал увидеть старую полосу на стене новой квартиры, но она лежала на кухонном столе. Оксана и Варя снимали с обратной стороны малярную ленту.

— Вы её не повесили? — спросил он.

— Пока нет, — сказала мать. — Здесь стены бетонные, а я ещё не решила где.

— Только не потеряйте.

— Прилетишь — сам просверлишь.

Варя принесла рулетку.

— Бабушка, встань к косяку.

— Зачем?

— Здесь есть все, кроме тебя.

Елена Сергеевна прислонилась спиной к новому дверному проёму. Оксана положила на её голову тонкую книгу и сделала карандашную черту на сохранённой полосе.

— Сто шестьдесят два, — объявила Варя.

— Было сто шестьдесят четыре.

— Значит, нечестная рулетка.

Оксана подписала: «Мама, 62». Потом передала карандаш Елене Сергеевне.

Финал: новая небольшая квартира вечером; та же Елена Сергеевна стоит у дверного проёма, Оксана в кремовом свитере делает карандашную отметку на переносной деревянной полосе, Варя в горчичном худи держит рулетку и улыбается, на столе телефон с видеозвонком без различимого интерфейса; спокойная семейная близость, одиночный горизонтальный кадр без читаемого текста.

— Теперь меня.

— Тебе тридцать девять. Поздно расти.

— Я хочу проверить, сколько ты мне приписывала.

Они поставили рядом вторую черту. Оксана действительно оказалась на полсантиметра ниже отметки, которую отец сделал в её семнадцать.

— На носки вставала, — напомнила мать.

— Докажи.

Антон смеялся в телефоне, Варя держала рулетку, а деревянная полоса всё ещё лежала на столе — не прибитая навсегда и не превращённая в музей. Место для неё Елена Сергеевна выберет сама.

Карандаш она положила в ящик новой кухонной тумбы. Единственной, которую согласилась купить вместе с дочерью.