— Мам, она тебе больше никто.
Павел сказал это негромко. Стоял в прихожей с пакетом мандаринов и смотрел на короткие зелёные сапоги у батареи.
Я узнала, что он приедет, за десять минут до звонка в дверь. Не успела даже снять фартук.
— Лена у меня чай пьёт.
— Я вижу.
С кухни донёсся звук отодвинутого стула. Лена всё слышала. Квартира у меня маленькая, тут и шёпотом ничего не спрячешь.
— Я сейчас уйду, — сказала она из коридора.
В руке у неё была влажная салфетка. Мы только что пересаживали мой огромный цветок, земля рассыпалась по столу, и Лена вытирала клеёнку.
Паша поставил пакет на тумбочку.
— Не надо. Я ненадолго.
Они восемнадцать лет прожили вместе. А сейчас обоим было некуда деть глаза.
Развелись они в июне. Без суда за шкафы и без скандалов в семейном чате. Внук уже учился в другом городе, квартиру продали, деньги разделили. Лена сняла себе небольшую, Паша временно перебрался к приятелю, потом снял комнату.
Мне сказали почти одновременно. Лена позвонила утром, сын приехал вечером.
Я обоим ответила, что не стану вмешиваться.
И сразу начала.
Сначала спросила у Лены, нельзя ли ещё попробовать. Потом рассказала Паше, что она по телефону плакала. Потом передала через него банку огурцов, хотя могла отдать сама: думала, будет повод встретиться.
Паша вернул банку.
— Мам, не надо.
Лена после того разговора почти перестала звонить.
Я обижалась. Восемнадцать лет была нужна, а теперь всё, чужой человек? Так я сказала соседке. И соседка охотно согласилась: нынешние быстро забывают хорошее.
Только хорошее делала не одна я.
Когда мне меняли окна, Лена взяла отгул и приехала с утра. Пашу не отпустили с работы. Мы вдвоём весь день таскали вещи из комнаты в кухню, потом сидели среди мешков, ели картошку прямо со сковороды.
После смерти моего мужа она нашла фотографию для памятника. Я неделю не могла открыть альбом, а она села рядом и сказала: «Давайте вместе». Мы выбрали ту, где он щурился на солнце и держал за воротник маленького Пашу, чтобы тот не свалился с мостков.
Лена знала, где у меня чистые полотенца и какой ключ заедает. А теперь начинала каждый редкий звонок со слов:
— Раиса Андреевна, вам удобно говорить?
Я отвечала, что удобно. И через пять минут всё равно спрашивала, не звонил ли Паша.
В конце сентября я сама набрала её номер.
— Лен, ты не знаешь, этот мой цветок можно осенью пересадить? Горшок совсем мал.
— Можно, если аккуратно. А что за цветок?
— Тот огромный, возле телевизора. Ты ещё говорила, его надо повернуть.
Она засмеялась.
— Я вам года два говорю.
Мы договорились на субботу. Я специально не сказала Паше. Не потому, что хотела скрыть. Просто заранее слышала, что он ответит, и не хотела спорить.
К началу октября в Подмосковье зарядили дожди. Лена приехала в тех самых зелёных сапогах, с пакетом земли и новым горшком. Волосы намокли, на щеке прилипла ресничка.
Я обняла её в прихожей. Она сначала стояла неподвижно, потом тоже обняла, крепко, обеими руками.
Час мы возились с цветком. Потом я поставила чайник.
Вот тогда и позвонил Паша.
Теперь он стоял у тумбочки, Лена — возле кухни, а я между ними в фартуке с пятном земли.
— Ты знала, что он приедет? — спросила она.
— Нет, Лен. Он только что позвонил.
Паша поднял голову.
— Я бы тоже хотел знать.
— Я вас не сводила.
— Мам, ты уже сводила. С огурцами.
Лена вдруг коротко рассмеялась. Паша посмотрел на неё и тоже усмехнулся, но тут же отвернулся.
Мне стало стыдно за ту банку.
— Да. Тогда сводила. Сегодня нет.
Лена прошла к сапогам.
— Я пойду. Мне ещё в магазин.
Я хотела сказать, что она даже чай не выпила. Но удержалась. Ей и без того было неловко.
Паша отступил, пропуская её к двери.
— Пакет твой остался на кухне, — сказала я.
— Это вам. Там грунт ещё, пригодится.
Она поцеловала меня в щёку и ушла. Я посмотрела в окно: под раскрытым зонтом почти не было видно лица.
Паша снял куртку.
— Она теперь часто будет приходить?
— Не знаю. Сегодня первый раз с июня.
— Ты понимаешь, как это выглядит?
— Как?
— Как будто я один виноват, а вы тут обе меня обсуждаете.
Я развязала фартук, повесила на крючок. На столе остались две чашки. В Лениной чай остался почти прозрачным.
— Мы тебя не обсуждали.
Паша посмотрел недоверчиво.
— Правда. Цветок пересаживали. Потом она рассказывала, как в новой квартире полка отвалилась.
— Какая полка?
Он спросил быстро, по старой привычке. Потом сжал губы.
— Неважно.
Я села.
— Паш, ты мне сын. Это никуда не делось.
— Тогда зачем она тебе?
Я могла бы начать перечислять окна, похороны, всё, чем Лена мне помогала. Но вышло бы, что я предъявляю сыну счёт за то, чего не сделал он.
— Мне с ней хорошо, — сказала я. — Я по ней скучала.
— А по мне?
— И по тебе. Ты за этот месяц два раза приезжал, оба раза стоя поговорили.
— У меня сейчас…
— Знаю. Всё заново, квартира, работа. Я не попрекаю.
Он долго перебирал мандарины в пакете, выложил на стол один с помятым боком.
— Я не могу пока с ней сидеть за одним столом.
— И не надо. Будем договариваться, кто когда придёт.
— А на твой день рождения?
— До марта ещё полгода. Давай не будем сегодня делить март.
Паша сел напротив. Я налила ему чай в чистую чашку.
Он не извинился за «больше никто». И я не стала добиваться. Мы поговорили про его съёмную комнату, про хозяина, который не разрешал сверлить стены, хотя сам обещал повесить полку.
Сын пробыл почти час. Перед уходом посмотрел на новый горшок.
— Тяжёлый. Его бы от края подальше.
Подвинул. Проверил, не шатается ли подставка.
— Позвони, как доедешь, — попросила я.
— Мам, мне двадцать минут.
— Всё равно.
Лене я позвонила вечером.
— Прости, что так получилось.
— Вы не виноваты.
— В том, что он приехал, не виновата. А с огурцами — да.
Она помолчала.
— Я поэтому и не приходила.
Я посмотрела на цветок. Один лист после пересадки так и торчал в сторону.
— Думала, я опять начну?
— Вы каждый раз начинали. Я вам про работу, а вы: «Паша тоже устаёт». Я про квартиру, а вы: «Дома всё своё было».
Я помнила эти разговоры. Тогда мне казалось, я просто поддерживаю беседу.
— Я думала, помогаю.
— Я знаю. Но мне после звонков становилось хуже.
У меня было готово объяснение: я за обоих переживаю, я хочу как лучше. Я даже вдохнула, чтобы его произнести.
Вместо этого спросила:
— А полка-то что?
— Какая?
— Которая отвалилась. Ты не договорила.
Лена не сразу ответила. Потом выдохнула, и голос у неё изменился.
— Хозяин сказал: «Она двадцать лет висела, а вы за месяц сломали». А я на неё три полотенца положила.
Мы проговорили ещё минут двадцать.
Когда она сказала, что пора готовить ужин, я уже почти спросила, что она теперь готовит на одну. И вовремя вспомнила: мы ведь не только про Пашу раньше разговаривали.
— Позвони на неделе. Расскажешь, что хозяин решил.
— Позвоню.
В следующие выходные приехал сын. Я заранее сказала, что Лены не будет. Он нахмурился:
— Мам, не надо каждый раз докладывать.
— Хорошо.
Мы сходили в хозяйственный, выбрали ему сушилку для белья. Он долго сравнивал две одинаковые, а я молчала, хотя очень хотелось выбрать за него.
Лена пришла через две недели. В четверг после работы. Позвонила сама:
— Можно зайти? Я у вас рядом.
Я сразу засуетилась: полезла в морозилку, вспомнила, что хлеб вчерашний. Она услышала по голосу.
— Не готовьте ничего. Я сытая.
Приехала с мокрым зонтом и маленьким пакетом из булочной. Сапоги поставила к батарее, как раньше.
Мы пили чай. Она рассказала, что полку повесили, а соседка сверху оказалась её бывшей школьной учительницей. Посмеялись над тем, как Лена в сорок два года вытянулась перед ней возле лифта.
Потом она вдруг замолчала.
— Раиса Андреевна, я ведь не хочу, чтобы вы из-за меня с Пашей ссорились.
— Мы не ссоримся.
— Он ваш сын.
— Да, Лен.
Она провела пальцем по краю чашки.
— А я уже не знаю, кто я вам теперь.
Я тоже не знала, как это называется. Бывшая невестка — будто человек, которого нужно вычеркнуть из телефонной книжки. Подруга — странно, я старше на двадцать пять лет.
— Ты Лена, — сказала я. — Мне пока хватает.
Она опустила голову. Я подвинула к ней коробку с салфетками и сделала вид, что рассматриваю цветок.
Чай остыл. Лена достала из пакета вторую булочку, разломила пополам.
— Вам с краю или серединку?
— С краю. Там корочка.
Она положила мне на блюдце хрустящий кусочек. Без вопросов, как любила класть раньше.
Проводив её, я вернулась на кухню. На телефоне было сообщение от Паши: «Доехал. Квартиру посмотрел, завтра расскажу».
Я ответила: «Жду звонка».
Потом убрала со стола. Ленину чашку вымыла и поставила в шкаф рядом с Пашиной.
