— Вера Павловна, вы идите. Мы без вас справимся.
Катя сказала это, не отрываясь от монитора, и тут же придвинула к себе папку, которую я собиралась проверить.
Я осталась стоять возле её стола с двумя скрепками в ладони.
— Там в последней накладной…
— Я видела. Количество не сходится. Уже позвонила.
За окном мокли жёлтые берёзы. В приоткрытую форточку тянуло октябрём и дымом из котельной. Было одиннадцать утра, до конца моего последнего рабочего дня оставалось шесть часов.
И я совершенно не понимала, куда их девать.
Заявление я написала сама. Никто меня не выживал, никто не намекал на возраст. Наоборот, Сергей Ильич предложил остаться до Нового года.
— А там вы опять попросите до весны, — сказала я. — Нет уж. Решила.
Мне шёл шестьдесят четвёртый год. Двадцать три из них я проработала в снабжении небольшой фабрики в Подмосковье. По утрам всё тяжелее было вставать в половине шестого. В автобусе я почти всегда стояла, а вечером иногда не сразу снимала сапоги — сначала садилась на табуретку в прихожей.
Дома у меня был целый список того, что я сделаю на пенсии. Разберу шкаф. Дошью пододеяльник, который лежит с апреля. Схожу к подруге не на бегу в субботу, а среди недели, когда у неё выходной.
За месяц до ухода я купила новые шторы. Так и оставила в пакете: повешу, когда будет время.
Катю приняли за три недели до моего увольнения. Ей было тридцать два. Она носила с собой еду в стеклянном контейнере и записывала всё в компьютер, хотя я положила перед ней чистую тетрадь.
Первые дни спрашивала постоянно.
— А почему этим сначала звоним, потом отправляем?
— Потому что почту у них читают раз в сутки. А по телефону Марина сразу посмотрит, есть ли на складе.
— Записала.
— И если говорят «отгрузим в четверг», уточняй, в какой. У них уже было.
Катя смеялась. Я тоже.
Потом вопросов стало меньше. Во вторник я показала ей, как сверять остатки, а в среду она уже нашла расхождение, которое я сама пропустила.
— Вот здесь, смотрите.
— Вижу, — сказала я слишком сухо.
Катя сразу убрала руку от экрана.
В последний день я приехала раньше обычного. Привезла два пирога: с капустой и с яблоками. Накануне простояла у духовки до одиннадцати, хотя собиралась купить торт.
У нас всегда пекла я. На дни рождения, перед праздниками. Бухгалтер Лариса говорила, что с моими пирогами никакой столовой не надо.
Я поставила пакеты на подоконник, сняла пальто и увидела, что Катя уже на месте.
На моём прежнем столе стояла её бутылка с водой. Под монитором лежала маленькая фотография мальчика без переднего зуба.
— Это ваш? — спросила я.
— Мой. Первоклассник.
Мы ведь три недели сидели рядом. Я знала, где она раньше работала, как быстро печатает и что не любит растворимый кофе. Про сына даже не спросила.
До обеда я три раза подходила к её столу. Один раз напомнила о машине, второй — о подписи на заявке. На третий услышала это: «Мы без вас справимся».
Я положила скрепки в коробочку и пошла на кухоньку резать пироги.
Нож был тупой, капуста вываливалась на доску. Я подбирала её вилкой и злилась на себя. Сама торопила этот день. В календаре считала недели. Чего теперь стоять над чужой работой?
В двенадцать собрались наши. Сергей Ильич принёс букет и конверт. Сказал про ответственность, опыт и заслуженный отдых. Лариса обняла меня так крепко, что дужка очков прижалась к щеке.
— Звони. Слышишь? Не пропадай.
— Куда я денусь.
Потом у Сергея Ильича зазвонил телефон. Со склада пришли за подписью. Лариса посмотрела на часы: ей нужно было закончить расчёты.
Все взяли по второму куску и разошлись. Так обычно и бывало на наших чаепитиях. Только я почему-то думала, что сегодня будет иначе.
Катя задержалась, помогла убрать тарелки.
— Очень вкусно. Можно ещё кусочек с яблоками?
— Бери. Домой возьми.
— Нет, домой не донесу. Сейчас съем.
Я завернула ей большой кусок в салфетку.
К двум часам я опустошила ящик. Нашла старые квитанции, крем для рук, три чайных пакетика и фотографию, на которой мы с Ларисой стояли у ёлки. Обе ещё без очков.
Потом открыла нижний ящик. Там лежала синяя тетрадь с отклеившимся уголком обложки.
Телефоны, фамилии, сроки. Я вела её много лет. Что-то зачёркивала, вклеивала визитки, на полях ставила восклицательные знаки. Почти всё нужное мы с Катей уже перенесли в общую таблицу.
Я полистала тетрадь и положила в сумку.
— Вера Павловна, а её вы забираете?
Катя стояла у меня за спиной.
— Здесь мои записи.
— Я понимаю. Просто можно мне ещё посмотреть страницу про ноябрьские поставки? Там у вас пометки были.
— Мы же всё перенесли.
— Телефоны перенесли. А там про упаковку, про возврат… Я не всё успела.
Я застегнула сумку.
— Позвонишь, узнаешь. Ты быстро разбираешься.
Она помолчала.
— Хорошо.
Вот тут бы мне остановиться. Достать тетрадь, открыть нужную страницу. Но я уже услышала собственный голос:
— Вы ведь без меня справитесь.
Катя посмотрела сначала на меня, потом на сумку.
Из коридора донёсся смех. Кто-то тащил тележку, колесо грохотало на каждом стыке линолеума.
— Так вот вы о чём, — сказала она.
Я начала складывать пустой пакет, тщательно совмещая ручки.
— Ни о чём. Голова болит.
Катя села на соседний стул.
— Я не хотела вас обидеть. Вы же вчера сказали, что переживаете, как я одна останусь. Я и ответила.
Я действительно говорила. Ещё добавила, чтобы не стеснялась звонить.
— Я понимаю, — сказала я.
— Не похоже.
Обычно я не любила, когда со мной так разговаривали. А тут только потёрла переносицу.
— Знаешь, я сегодня поймала себя на том, что жду, когда у тебя что-нибудь не получится.
Катя не ответила.
— Не большая неприятность. Так, чтобы позвала. Глупо, да?
Она покрутила на пальце тонкое кольцо.
— Я на прошлой работе последний день сидела в пальто. Новенькую посадили за мой компьютер, а мне сказали подождать документы. Вроде всё правильно. Только стул себе пришлось из коридора принести.
— И ты обиделась?
— Ещё как. Хотя сама уходила на другое место.
Я расстегнула сумку, достала тетрадь.
— Про упаковку вот здесь. Это важно: осенью они иногда привозят коробки сырые. Сразу смотри, при водителе.
Катя придвинулась. Я перевернула страницу, потом ещё одну. Мы нашли несколько пометок, которые пропустили при передаче дел.
— Сфотографировать можно?
— Оставь себе.
— А вам?
Я провела пальцем по обложке. На ней остался белый след от старой наклейки.
— Мне телефоны поставщиков теперь зачем?
Она взяла тетрадь осторожно, словно я передала что-то хрупкое. Не стала благодарить долго, просто сказала:
— Спасибо. Очень пригодится.
В половине пятого я надела пальто. Катя вызвалась донести до остановки цветы, но я отказалась: ей ещё работать.
— Тогда дайте хоть пакет поправлю. У вас коробка боком.
В пакете лежала пустая форма из-под пирога. Катя поставила её ровно, подвернула салфетку.
— До свидания, Вера Павловна.
— Пока, Катюш.
У турникета я отдала пропуск охраннику Мише. Он перевернул карточку, посмотрел на фотографию.
— Совсем уходите?
— Совсем.
— Ну, отдыхайте. А к нам заходите.
На остановке я поставила пакет на скамейку и заплакала. Не сильно. Просто слёзы потекли, а платок никак не находился. Пришлось промокнуть лицо той самой салфеткой, в которую утром заворачивала пирог.
Дома дочь позвонила спросить, как проводили.
— Хорошо.
— Ты чего такая?
— Устала.
Она помолчала, потом сказала:
— Завтра выспишься.
В субботу я проснулась в половине шестого.
Лежала, слушала, как во дворе заводится машина. Вставать было незачем, но уснуть больше не получилось.
В понедельник в девять я проверила телефон. Потом ещё раз, около одиннадцати. На фабрике начиналась обычная неделя. Наверняка приехала машина, Лариса пошла за кофе, Катя открыла таблицу.
Я написала: «Как дела?» — и стёрла.
После обеда всё-таки достала новые шторы. Одну повесила, вторую оставила на диване: оказалось, что в упаковке не хватает крючков. В прежней жизни я бы рассердилась — выходной короткий, опять бежать в магазин. Теперь посидела немного и пошла.
Во вторник позвонила Катя.
Я ответила сразу.
— Что случилось?
— Ничего. Вы не заняты?
— Нет. А что?
— Я насчёт пирога. Вы яблоки сырыми кладёте или сначала тушите?
— Сырыми. А что?
— Обещала сыну испечь. Ваш до сих пор вспоминаю. Только мне нужен рецепт совсем подробно. Я даже тесто такое ни разу не делала.
Я села за кухонный стол.
— Бумагу взяла?
— Взяла.
— Тогда пиши. И масло заранее достань из холодильника.
Она записывала, переспрашивала. Потом я всё же не удержалась:
— А там у вас как?
— Нормально. Сегодня коробки проверила. Сухие.
— Ну и хорошо.
Катя вернулась к рецепту: спросила, можно ли обойтись без корицы. Я сказала, что можно, и объяснила, как проверить середину деревянной палочкой.
Под конец она засмеялась:
— Я опять целую страницу за вами исписала.
После звонка я убрала телефон и допила чай. Вторая штора всё ещё лежала на диване. Крючки я купила, теперь надо было только принести стремянку.
Вечером пришла фотография пирога. Один край подгорел, посередине была трещина. Рядом стоял тот самый мальчик без переднего зуба и держал тарелку.
«До завтра не останется», — написала Катя.
Я увеличила снимок. На столе, возле рассыпанной муки, лежал листок с рецептом. Сверху крупно было написано: «Пирог Веры Павловны».
Спросить, как прошёл рабочий день, я на этот раз забыла.
