— Мам, только малину не вырубай. Мы следующим летом обязательно приедем.
Я стояла возле сарая и пыталась стянуть мокрую перчатку. Большой палец застрял в подкладке. На старом столике лежали секатор, связка ключей и телефон, из которого говорила дочь.
— Катя, я не про малину звоню. Я дачу продаю.
В трубке стало тихо.
За забором сосед тянул по дорожке пустую бочку. Она гремела так, что я прижала телефон к уху.
— В смысле продаёшь?
— В обычном. Вчера фотографии сделала. На неделе объявление размещу.
— Мам, ты сейчас серьёзно?
— Да.
— Не смей продавать дачу. Там всё наше детство.
Перчатка наконец снялась. На ладони осталась красная полоса.
— Я знаю, Катюш. Я всё это время тоже здесь была.
Она не ответила сразу. Потом сказала, что позвонит Серёже, и отключилась.
Я положила телефон на столик, надела перчатку обратно и пошла сливать воду из бочки. До автобуса оставалось два часа, а на веранде ещё висели занавески.
Было начало октября. Берёза у калитки за несколько дней пожелтела почти целиком. Листья прилипали к ступенькам, и я поднималась по ним боком, держась за перила.
Раньше муж каждую осень прибивал к ступенькам узкие рейки, чтобы подошвы не скользили. Потом я научилась сама.
Мне шёл шестьдесят второй год. Мужа не стало четыре года назад.
Первое лето после смерти мужа дети приезжали часто. Серёжа чинил замок, Катя разбирала шкаф, внучка Ася спала наверху, прижав к щеке старого плюшевого зайца. По вечерам мы сидели на кухне, и оттого, что за стеной кто-то ходил, мне было легче.
Потом жизнь у всех продолжилась. Следующие три сезона я ездила на дачу одна.
У Серёжи сменился график. У Кати по субботам появились Асины занятия. Зять чаще работал по выходным. Я всё понимала: сама когда-то растила двоих и считала свободным днём тот, когда успевала выстирать бельё.
Поэтому, когда они звонили, я говорила:
— Конечно, отдыхайте. Куда вам ещё ехать.
И только после звонка убирала в морозилку мясо, которое достала утром.
Не каждую субботу. Я не была такой уж глупой.
Только когда обещали.
Этой весной Катя попросила посадить огурцы:
— Твои Ася ест. Магазинные вообще не признаёт.
Я посадила шесть кустов. Подвязала, укрывала на холодные ночи, таскала лейку.
В июле привезла дочери два пакета огурцов. В электричке поставила их между ног, чтобы не катались. Катя обрадовалась, сразу разрезала один, посыпала солью.
— Вот это запах! Мам, как у тебя получается?
Мне стало приятно.
Я тогда даже не сказала, что плечо после дороги разболелось и пакет от станции пришлось нести то одной рукой, то другой.
А Серёжа попросил не трогать малину возле забора.
— Помнишь, я там маленький прятался? Приеду, сам всё подвяжу.
Малину я подвязала в мае.
В июне Серёжа спрашивал, нужны ли доски. В августе — не течёт ли крыша. Мы разговаривали часто. Иногда по дороге с работы он звонил просто так и рассказывал, кто его сегодня довёл.
Нельзя было сказать, что дети обо мне забыли.
Но на дачу за всё лето так никто и не выбрался.
Решила я не из-за огурцов.
В последнее воскресенье сентября приехала после дождя. Открыла дом, включила обогреватель, поставила чайник.
Достала две чашки. Одну для себя, другую — по старой привычке.
Постояла со второй в руке и убрала обратно.
В тот день я впервые не стала ничего делать в огороде. Так и просидела в куртке возле обогревателя, пока за окном не начало темнеть.
Дома у меня лежал абонемент в бассейн. В мае купила на восемь посещений, сходила два раза. По выходным возле районной библиотеки собиралась группа на прогулки — звали и меня. Я всё отвечала: «Осенью. Сейчас дача».
А осенью начиналось: слить, укрыть, убрать, проверить.
В субботу дети приехали.
Обе машины остановились у калитки почти одновременно. Я увидела их из кухонного окна и первым делом поставила чайник.
Потом рассердилась на себя. Но чайник не выключила.
Катя привезла пирог. Серёжа — большой пакет продуктов и новую щеколду.
— Ты говорила, старая заедает.
— В июне говорила.
Он посмотрел на пакет со щеколдой.
— Ну вот, купил.
Я взяла.
— Спасибо. Проходите, я протопила.
Ася выбралась из машины в жёлтой куртке, с телефоном в руке. За лето она вытянулась, и рукава стали коротки. Я потянула один вниз, прикрыв ей запястье.
— Бабуль, тут интернет ловит?
— У окна на кухне лучше.
— А можно я пока во дворе?
Катя вдруг оживилась:
— Пойдём, я тебе кое-что покажу. Мы с дядей Серёжей тут такое вытворяли!
Она взяла дочку за плечи и повела за дом.
Я пошла следом. Хотела предупредить про скользкую дорожку.
Катя остановилась возле яблони.
— А где качели?
Два железных столба ещё стояли. Поперечины между ними не было. Под одним столбом лежало несколько бурых яблок, которые я не успела собрать.
— Убрали.
— Как убрали?
— Верхняя балка прогнила. Ещё весной.
Катя обернулась ко мне.
— Мам, ну можно же было сказать. Серёжа бы сварщика нашёл.
Сын подошёл со стороны сарая и ничего не сказал.
— Я в мае фотографию вам отправляла, — ответила я. — Помнишь, Серёж? Ты написал: «До выходных не трогай, посмотрю».
Он потёр ладонью подбородок.
— Потом у меня смену перенесли.
— Да. А потом у Николая Петровича племянник приехал с инструментом. Они и сняли. Я боялась, вдруг Ася всё-таки приедет и полезет.
Катя ещё смотрела на столбы.
— Мы на них вдвоём стоя качались, — сказала она дочке. — Бабушка ругалась…
— Потому что вы ногами на сиденье вставали, — ответила я.
И почему-то именно тут у меня задрожал голос.
Не когда Катя запретила продавать. Не когда Серёжа по телефону спросил, не случилось ли у меня чего с головой.
Сейчас. Возле двух столбов.
Катя помнила, как скрипели цепи. Помнила сиденье, которое их отец красил синим. Даже вспомнила, как я выбегала на крыльцо и просила не раскачиваться так высоко.
А фотографию, которую я прислала в мае, не помнила.
— Пойдёмте в дом, — сказала я. — Пирог остынет.
За столом Серёжа сразу заговорил о деле.
— Давай так. Я буду платить взносы. Найдём человека, чтобы косил. Зачем продавать сгоряча?
— Я не сгоряча.
— Тогда почему мы узнаём последними?
— Вы первые и узнали. Объявления ещё нет.
Катя разрезала пирог. Нож стукнул о тарелку.
— Мам, ну пойми. Папа здесь всё своими руками делал.
Я посмотрела на полку над её головой. Муж повесил её чуть криво, а я всё собиралась попросить переделать. Потом привыкла.
— Понимаю.
— И ты готова отдать это чужим людям?
Ася перестала жевать.
Я подвинула к ней чашку.
— Осторожно, горячий.
Серёжа откинулся на спинку стула.
— Мы же не говорим, чтобы ты здесь надрывалась. Не сажай ничего. Приезжай отдыхать.
— Хорошо. А зимой кто будет проверять дом?
— Я могу.
— Сколько раз?
Он нахмурился.
— Мам, зачем ты сейчас как на допросе?
— Потому что мне надо знать. Весной насос запускать кто будет? Если крыша потечёт, кто приедет? Ты или Катя?
— Разберёмся.
Я помолчала.
Потом достала из ящика листок и ручку. Положила возле хлебницы.
— Давайте разберёмся сейчас. Я больше не буду вести дачу. Если она вам нужна, скажите, кто что возьмёт на себя.
Серёжа смотрел в окно.
Катя покрутила ручку в пальцах.
— До Нового года у нас всё расписано. Ты же знаешь.
— Знаю.
— А весной заранее не скажешь.
— Вот и я заранее не могу.
— Ты раньше могла.
Катя произнесла это без злости. Просто удивилась.
Я опустила глаза на свои руки. Под ногтем, несмотря на щётку и мыло, осталась тёмная полоска земли.
— Раньше мне хотелось, Катюш.
Она положила ручку.
Из соседней комнаты послышался звук игры. Ася ушла туда с недоеденным куском пирога.
— А теперь совсем не хочется? — спросил сын.
— Хочется приехать туда, где меня тоже кто-нибудь ждёт. Или вообще в субботу никуда не ехать.
Катя стала собирать крошки кончиком пальца.
— Мы думали, тебе здесь хорошо.
— Мне здесь было хорошо. Очень.
— Ты ведь сама говорила: на даче легче.
— После папы — легче. Потом стало по-другому.
— А почему молчала?
Я хотела сказать: «А вы почему не видели?» Уже даже вдохнула.
Но вспомнила свои бодрые сообщения. Фотографии помидоров. «Не волнуйтесь, у меня всё отлично». Как Катя предлагала в июле приехать ко мне в город, а я ответила, что надо поливать.
— Не умела сказать, наверное. Мне казалось, если я всё здесь сохраню, вы ещё приедете, как раньше.
Серёжа наклонился и поднял с пола Асину перчатку.
Долго вертел её в руках, выправляя пальцы.
— Как раньше уже не получится, мам.
— Я поняла.
После обеда я пошла за стремянкой. Нужно было снять занавески.
Серёжа догнал меня у двери сарая и взялся за верхнюю перекладину.
— Давай я.
Я отпустила не сразу. Потом отошла, чтобы он мог развернуться.
Катя молча собрала чашки со стола и поднялась за постельным бельём.
Серёжа стоял на стремянке, я принимала ткань. Катя наверху складывала постельное бельё. Ася нашла своего зайца и спросила, можно ли забрать его домой.
— Конечно.
— А ему ничего в машинке не будет?
— В мешке постираем, на бережном режиме.
Дочь спустилась с охапкой наволочек.
— Мам, а чашки эти можно мне? С синими цветами.
— Бери.
Одну чашку она завернула, а вторую оставила на столе.
— Эта с трещиной.
— У неё давно. Папа из неё пил.
Катя провела пальцем возле ручки. Потом развернула полотенце и положила туда обе.
Продавать я всё равно стала.
Не на следующий день и не первому человеку, который позвонил. Были просмотры, торг, один мужчина обещал приехать и пропал. Серёжа ездил со мной, когда мог. Один раз я попросила подождать до воскресенья, чтобы не ехать одной, и он перенёс свои дела.
Дача продалась в ноябре.
В день передачи ключей я прошла по пустым комнатам. На стене возле двери оставались карандашные отметки: Катя, Серёжа, потом Ася. Покупательница спросила, не хочу ли я их сфотографировать.
Я сфотографировала.
Потом вернулась с кухни и сделала ещё один снимок — кривой полки.
В электричке плакала. Тихо, отвернувшись к окну.
Решение было моим. Легче от этого в тот день не стало.
На следующую субботу я проснулась в половине седьмого.
Полежала, прислушиваясь к дождю, и начала прикидывать, успею ли на автобус до станции.
Потом вспомнила.
Вставать было незачем.
Я ещё немного полежала, но так и не уснула. На кухне сварила кашу, полила цветы. В десять позвонила Катя.
— Мам, ты сегодня дома?
— Дома. А что?
— Мы с Асей зайдём. Часа через полтора.
Я открыла холодильник.
— Котлеты успею сделать. Картошка есть…
— Мы позавтракали поздно. Не готовь.
— Да мне нетрудно.
— Мам, мы погулять тебя зовём. Ася говорит, ты обещала ей показать пруд, где сама маленькая каталась на коньках.
Я закрыла холодильник.
Когда они позвонили в дверь, я была уже в пальто.
Катя посмотрела на меня, потом на закрытую кухонную дверь.
— Ты готова?
— Да. Только шарф возьму.
В парке пахло мокрой листвой. На пруду ещё плавали утки, а возле берега вода была тёмной и неподвижной.
Я показывала Асе, где раньше стояла деревянная раздевалка. Она не верила, что мы переобувались на морозе и оставляли валенки под лавкой.
— А их не крали?
— Мои никто не хотел. Они подшитые были.
Ася засмеялась. Катя взяла меня под руку: на дорожке скользили листья.
Возле развилки дочь по привычке посмотрела на часы.
— Тебе к скольки обратно?
Я тоже взглянула на циферблат.
В это время я обычно уже начинала торопиться. До автобуса, до электрички, до темноты.
— Мне сегодня не надо обратно к определённому времени.
Ася показала на дальний мостик.
— Тогда туда дойдём?
— Дойдём.
Она побежала вперёд, а мы с Катей пошли следом.
Моя рука лежала у дочери под локтем. Впервые за долгое время в ней ничего не было.
