— Мам, только не говори «будя». И «давеча» тоже не говори.
Ольга положила перед матерью четыре распечатанных листа. Красные исправления виднелись даже сквозь пластик папки.
В школьной студии было тесно и жарко. За стеклянной перегородкой горели два монитора, на подоконнике сохли мокрые октябрьские листья, принесённые кем-то для съёмки. Тамара Павловна сняла очки, протёрла их краем платка и снова посмотрела на первую страницу.
— А это что?
— Твой текст. Я его немного привела в порядок.
— Мой?
— Мам, не начинай. Через десять минут запись.
Тамара Павловна провела ногтем по строчке. Вместо её «бабушка говорила: “Будя вам лаяться, суп стынет”» было напечатано: «Бабушка просила нас прекратить спор и садиться за стол».
— Хорошо ты меня привела, — сказала она. — Теперь и не узнаешь.
Лиза, до этого молча проверявшая микрофон, подняла голову.
— Мам, я просила ничего не переписывать.
— Ты просила помочь подготовиться. Я помогла.
— Я просила распечатать вопросы.
— А я заодно убрала слова, над которыми будут смеяться.
Ольга сказала это вполголоса, но микрофон уже был включён. На мониторе за стеклом дёрнулась зелёная дорожка.

Тамара Павловна надела очки.
— Кто будет смеяться?
— Никто, если мы нормально запишем.
— Значит, всё-таки кто-то.
Ольга поправила воротник белой блузки. Она приехала в балашихинскую гимназию прямо с работы, из пресс-службы строительной компании, и до сих пор пахла дождём и тем резким кофе, который наливали у них в переговорной.
— Этот выпуск выложат на сайте школы. Его родители услышат, учителя. Возможно, дадут ссылку городскому порталу. Не обязательно тащить туда всё домашнее.
— А тема какая? — спросила Тамара Павловна.
Лиза ответила раньше матери:
— «Слова, которые живут в семье».
Тамара Павловна закрыла папку.
— Тогда вам без меня лучше. У меня как раз всё домашнее.
Она поднялась. На спинке стула висело её пальто, тёмно-синее, с каплями на плечах.
— Бабушка, подожди.
— Я подожду в коридоре. Записывайте правильных.
Лиза встала между ней и дверью.
— Это мой выпуск. Я хочу записать тебя.
— Так вон у вас четыре листа меня. Читай сама.
Ольга стиснула папку.
— Мам, ты опять делаешь из одной просьбы трагедию.
— Нет. Я как раз ухожу, чтобы не делать.
Дверь открылась, и в студию заглянул десятиклассник в наушниках.
— Лиз, после вас хор. Марина Сергеевна просила не задерживать.
— Пять минут, Паш.
— У вас восемь по расписанию.
Он закрыл дверь. За ней сразу послышались голоса и проба фортепиано.
Лиза вынула из кармана ключ.
— Бабушка, пойдём домой. Запишем там.
— А студия?
— Будя нам студии, — сказала Лиза.
Ольга резко обернулась.
— Ты нарочно?
— Да.
Лиза выключила аппаратуру и сняла со стойки телефон. Красная папка осталась на столе.
Ольга забрала её сама.
До дома Тамары Павловны было три остановки. Они шли к автобусу молча. Дождь закончился, но ветер гнал по асфальту жёлтые липовые листья, и те липли к подошвам.
Тамара Павловна села у окна. Лиза рядом. Ольга встала напротив, хотя свободных мест было достаточно.
— Я не хотела тебя обидеть, — сказала она после первой остановки.
— Ты хотела, чтобы я не позорила тебя. Это другое.
— При чём тут я?
— Вот и я думаю: при чём?
Автобус качнуло. Ольга ухватилась за поручень.
— Я занимаюсь текстами двадцать лет. Я знаю, как люди слышат речь.
— А я разговариваю шестьдесят шесть. Тоже кое-что знаю.
— Ты прекрасно умеешь говорить без этих слов.
— Умею.
Ответ прозвучал так спокойно, что Ольга не сразу поняла.
— Тогда почему не можешь один раз?
— Могу.
— Ну и всё.
— Не всё.
Тамара Павловна отвернулась к окну. В отражении было видно её лицо и Ольгу за плечом.
— Ты думаешь, я не слышу, как говорю? — спросила она. — Тридцать семь лет диспетчером отработала. По телефону фамилии диктовала, адреса, номера нарядов. Ни один мастер не ездил на «ихний объект». Я и ударения знаю, и где «класть», где «положить». Только дома я не на диспетчерской.
Ольга открыла рот, но автобус уже подошёл к их остановке.
В подъезде пахло сырой штукатуркой. Лифт не работал с утра, и на четвёртый этаж они поднялись пешком. Тамара Павловна первой вошла в квартиру, включила свет на кухне и поставила чайник.
— Чай будете?
— Будем, — ответила Лиза.
— Я ненадолго, — сказала Ольга.
— Тогда тебе маленькую чашку.
На холодильнике висело расписание лекарств, три магнита из городов, где Тамара Павловна никогда не была, и Лизина фотография из первого класса. Под фотографией фломастером было написано: «Бабе Томе, чтоб не скучала».
Ольга села за стол и раскрыла папку.
— Давайте без обид. Вот исходный вопрос: «Какое слово вы помните с детства?» Мама отвечает про «будя». Я оставила смысл, просто сделала фразу понятной.
— Она была непонятной? — спросила Лиза.
— Тебе понятна, потому что ты выросла с бабушкой.
— В этом и смысл выпуска.
— Смысл выпуска — чтобы его дослушали, а не обсуждали в родительском чате, почему гимназия распространяет безграмотную речь.
Тамара Павловна достала заварочный чайник.
— Уже обсуждали?
— Что?
— Мою речь.
Ольга перевернула страницу.
— Не конкретно твою. Я знаю, как это бывает.
— Откуда?
Ольга не ответила.
Лиза сняла рюкзак.
— Я сейчас.
Она ушла в комнату. Послышался скрип шкафа, потом стук коробки о пол.
— Ты ей разрешила рыться? — спросила Ольга.
— Там ничего секретного.
— У тебя никогда ничего секретного.
Тамара Павловна поставила перед дочерью чашку с синим ободком.
— Неправда. Зарплату от твоего отца я три месяца прятала в банке из-под гречки.
Ольга невольно улыбнулась.
— Я помню. Он потом сварил гречку с деньгами.
— Не сварил. Вовремя увидел.
— Половина купюр пахла луком.
— Так это потому, что банка рядом стояла.
Лиза вернулась с обувной коробкой. Внутри лежали провода, старый плеер и десяток аудиокассет в прозрачных футлярах.
— Ты зачем это достала? — спросила Ольга.
— Для выпуска.
— Кассеты не нужны. У нас запись цифровая.
Лиза вынула одну. На белой наклейке выцветшим синим фломастером было написано: «Оле. Сказки. Сторона А — про лису».
Ольга перестала листать папку.

— Где ты её взяла?
— В твоём нижнем ящике. Потом принесла сюда, к остальным семейным записям.
— Ты была у меня в столе?
— В августе. Ты сама сказала поискать старые фотографии для проекта. Кассета лежала в конверте с надписью «не выбрасывать».
Тамара Павловна взяла футляр.
— Живая?
— Я оцифровала. В школьной студии есть дека.
— Без спроса? — голос Ольги стал жёстче.
— Я хотела сделать тебе подарок на день рождения. Потом придумала выпуск.
— У меня день рождения в феврале.
— Значит, приготовила заранее.
Лиза включила телефон. Сначала зашипело, что-то щёлкнуло, а потом в кухне прозвучал молодой голос Тамары Павловны.
«Ну, легла? Тогда слухай. Жила одна лиска, шибко хитрая, да только однажды сама себя перехитрила…»
Ольга потянулась к телефону.
— Выключи.
Лиза нажала паузу.
— Почему?
— Потому что это моё.
— Поэтому я и спрашиваю сейчас.
— Ты уже оцифровала.
— Но никуда не выложила.
Ольга посмотрела на мать.
— Ты помнишь, зачем записывала?
— Конечно. Я перешла на ночные смены, а ты без сказки не засыпала. Отец твой начинал читать и через две страницы засыпал сам.
— Мне было семь.
— Семь с половиной. Ты поправляла.
Тамара Павловна держала кассету двумя руками, будто она могла рассыпаться.
— Я записывала после работы. В комнате, подальше от холодильника. Кухонную дверь закрывала. Эту сказку моя мать рассказывала. Я половину забыла, половину сочинила.
— Там дальше есть ещё, — сказала Лиза.
— Не надо, — повторила Ольга.
Лиза не включала.
— Мам, я не собиралась ставить кассету в выпуск без разрешения. Я хотела спросить у вас обеих.
— Вот я не разрешаю.
— Хорошо.
Лиза убрала телефон экраном вниз.
Тамара Павловна налила себе чай.
— А листы мои разрешения не требовали?
Ольга закрыла папку.
— Я редактировала не тебя, а запись.
— Записи ещё не было.
— Тогда будущую запись.
— Удобная работа.
Ольга встала и подошла к окну. Внизу блестела детская площадка. Мальчик в красной шапке толкал по лужам самокат, женщина под зонтом кричала ему не заезжать в воду.
— В пятом классе у нас была новая учительница русского, — сказала Ольга, не оборачиваясь. — Она вызывала всех читать. Я сказала «шибко». Не в тексте, после. Она спросила: «Оленька, это на каком языке?» Все засмеялись.
Тамара Павловна поставила чашку.
— Ты мне не рассказывала.
— А что бы ты сделала?
— Пришла бы.
— Вот поэтому и не рассказывала.
Ольга провела ладонью по холодному стеклу.
— Потом они неделю говорили «шибко умная», когда я тянула руку. Я перестала говорить как ты. Слушала дикторов, записывала себя на магнитофон. В институте никто не спрашивал, откуда я приехала. На первой работе начальник сказал, что у меня образцовая речь.
— Ты ниоткуда не приехала, — сказала Тамара Павловна. — Ты родилась в Железнодорожном.
— Им было всё равно.
Лиза сидела, положив ладони на колени.
— И ты решила, что со мной будет так же?
— Я решила, что тебе не нужен этот опыт.
— Мне не нужен твой стыд.
— Лиза!
— А что? Бабушка ничего неправильного не сказала. Это слово из семьи. Мы именно про это делаем.
Ольга повернулась.
— Ты не знаешь, как быстро из человека делают смешного. Одно слово — и всё остальное уже не слушают.
— Тогда пусть это будет видно в выпуске.
— Что видно?
— Что одно и то же слово один человек слышит как дом, а другой — как повод смеяться.
Ольга покачала головой.
— Это школьный подкаст, не исследование травмы.
— Я и не говорила «травма». Ты сказала.
Тамара Павловна взяла красную папку и раскрыла первую страницу.
— Давайте запишем по твоему тексту.
Ольга посмотрела на неё с подозрением.
— Сейчас?
— А чего тянуть? Лиза, включай свой телефон.
— Бабушка…
— Включай. Мать твоя старалась.
Лиза поставила телефон на подставку для салфеток и запустила запись.
Тамара Павловна выпрямилась. Лицо её стало собранным, как бывало, когда она отвечала на служебный звонок.
— «Первое слово, которое я отчётливо помню с детства, — “будя”. В литературном русском языке его можно заменить словами “довольно”, “хватит” или “перестаньте”. Моя бабушка употребляла его, когда хотела прекратить спор и пригласить семью за стол».
Она не ошиблась ни разу. Не проглотила окончание, не потянула гласную. Даже паузы ставила там, где Ольга отметила карандашом.
— «Позднее я поняла, что региональные слова могут затруднять восприятие речи, поэтому старалась использовать их только в семейном кругу».
Тамара Павловна дочитала страницу и посмотрела на Лизу.
— Понятно?
— Понятно.
— Грамотно?
Ольга села обратно.
— Да.
— А слушать можно?
Никто не ответил.
Тамара Павловна сняла очки.
— Я не держалась за эти слова, потому что других не знаю. Я их оставила, потому что голос моей матери больше нигде не остался. Фотография есть одна. Писем нет. Она мне записей не делала. Вот сказала бы я «будя» — и сразу слышала, как она ложкой о край кастрюли стучит.
— Ты могла мне это сказать, — произнесла Ольга.
— Когда? Пока ты красной ручкой мою мать заменяла на «прекратить спор»?
Ольга опустила глаза.
Лиза остановила запись.
— Вот это можно оставить?
— Последнее? — спросила Тамара Павловна.
— Всё. И правильный кусок тоже.
— Зачем он?
— Чтобы было слышно: ты умеешь по-разному. И выбираешь, как говорить.
Тамара Павловна посмотрела на дочь.
— Спроси у редактора.
Ольга медленно вынула страницы из папки. Красные пометки шли по всем четырём: «просторечие», «заменить», «сократить», «непонятно».
— На кассете есть та сказка целиком? — спросила она.
— Почти, — сказала Лиза. — В конце плёнку зажевало.
— В каком месте?
Лиза снова открыла файл и передвинула бегунок. Молодой голос в телефоне спорил с кем-то за стеной: «Коля, не греми чашками, я пишу». Потом засмеялся и продолжил сказку.
Ольга закрыла лицо ладонью.
— Папа гремел специально.
— Конечно, — сказала Тамара Павловна. — Ревновал к магнитофону.
— Я слушала эту кассету, когда Лиза родилась.
Тамара Павловна замерла.
— Когда?
— Первые месяцы. Она путала день с ночью. Антон вставал в шесть, я старалась не будить его и уходила с ней на кухню. Иногда включала очень тихо. Она под твой голос засыпала.
Лиза подняла брови.
— Почему ты мне не рассказывала?
— Не знаю.
— Потому что кассета говорит неправильно? — спросила Тамара Павловна.
В голосе не было насмешки. От этого Ольге стало тяжелее.
— Потому что мне казалось… Если расскажу, придётся признать, что мне это было нужно.
— А нужно было?
— Очень.
За окном мальчик на самокате всё-таки въехал в самую глубокую лужу. Женщина под зонтом всплеснула рукой, потом присела и стала выжимать его штанину.
Лиза налила себе остывший чай.
— Тогда у выпуска будет три голоса. Бабушка сейчас. Бабушка на кассете. И мама.
— Я не участник, — быстро сказала Ольга.
— Уже участник.
— Нет.
— Ты переписала половину сценария.
— Это работа за кадром.
— Мам, расскажи про пятый класс. Без фамилии учительницы и номера школы. Просто что произошло.
— Не хочу.
— Хорошо, — сказала Лиза.
Она не стала уговаривать. Начала собирать кассеты обратно в коробку.
Ольга посмотрела на исписанные листы. Потом перевернула их чистой стороной вверх.
— Если рассказывать, то не так, будто я всю жизнь стеснялась матери.
Тамара Павловна поправила:
— Не всю.
— Мам.
— А что? Это важно для точности.
Ольга рассмеялась коротко и сердито, но уже без злости.
— Хорошо. Не всю. Иногда.
— Иногда часто, — сказала Лиза.
— У тебя сегодня тариф на правду без ограничений?
— Школьный.
Они записывали на кухне почти час. Лиза задавала вопросы по одному и не показывала следующий. Тамара Павловна рассказала, как слово «будя» означало не только «хватит», но иногда и «довольно, успокойся, я рядом» — всё зависело от голоса.
Ольга рассказала про пятый класс. На середине попросила выключить запись, прошлась до прихожей и обратно, затем начала заново. На этот раз не объясняла, чему научилась. Просто вспомнила, как весь урок держала ладони под партой и ногтем стирала с большого пальца синюю чернильную кляксу.
Кассету включили последней. Молодая Тамара договорила сказку до места, где лиса устала хитрить и пришла домой. Плёнка зажевала окончание, голос потянулся и оборвался.
— Финала нет, — сказала Лиза.
— Есть, — ответила Ольга. — Лиса утром встала и всё равно снова соврала.
— Не так было, — возразила Тамара Павловна.
— Именно так. Я эту сказку сто раз слушала.
— Я её рассказывала.
— А я запомнила.
Они спорили пять минут и нашли в коробке вторую кассету с продолжением. Старый плеер из той же коробки заработал после замены батареек. Правильным оказался третий вариант: лиса ничего не обещала, а просто принесла соседке горшок мёда, который до этого прятала.
— Ни извинений, ни выводов, — сказала Ольга.
— Нормальная лиса, — ответила Тамара Павловна.
На следующий день Лиза смонтировала черновик. Она не добавила музыку. Оставила шум плёнки, стук чайника и три секунды тишины после слов Ольги о пятом классе.
Ссылку отправила матери и бабушке отдельно.
Тамара Павловна ответила через семь минут: «Слышно хорошо. Только я чашкой громыхаю».
Ольга не отвечала до вечера.
Потом прислала четыре сообщения подряд.
«На 03:12 убери мой вдох».
«Нет, оставь».
«Кассету можно сделать чуть громче».
«И в названии не объясняй слово заранее».
Лиза написала: «Тогда как назвать?»
Ольга прислала фотографию. На обороте своих исправленных листов она крупно написала красной ручкой: «БУДЯ ИСПРАВЛЯТЬ».
В пятницу выпуск слушали в той самой студии. Марина Сергеевна сидела за пультом, двое ребят из медиаклуба проверяли громкость. Ольга приехала, хотя говорила, что не успеет. Тамара Павловна сняла пальто и повесила его на спинку того же стула.
Когда из колонок прозвучала старая запись, Ольга не смотрела на мать. Она следила за зелёной дорожкой на мониторе.

В финале остался кухонный спор о лисе. Лиза обрезала его на фразе Тамары Павловны: «Нормальная лиса».
Паша в наушниках засмеялся.
Ольга повернулась к нему слишком быстро.
— Что?
— Лиса смешная. У меня дед так же истории заканчивает: ничего не объясняет.
— А речь?
— Какая речь?
Ольга хотела уточнить, но Тамара Павловна коснулась её локтя.
— Будя, — сказала она тихо.
На этот раз Ольга не поправила.
Она только накрыла материнскую ладонь своей и попросила Лизу поставить запись с начала.