— Мам, встань за креслом. Спинка закроет живот.

Внучка раскладывает вырезанные семейные фотографии перед матерью и бабушкой в фотостудии

Алла сказала это негромко, почти заботливо, пока фотограф менял объектив.

Галина уже сделала шаг к креслу, но Соня вытащила из рюкзака прозрачный файл и положила на белый студийный стол три вырезанных из фотографий силуэта, а рядом — сами снимки с пустыми местами.

На первой была шестнадцатилетняя Алла в выпускном платье. На второй — сама Галина у моря. На третьей — Соня возле школьной ёлки.

От всех трёх женщин остались аккуратные силуэты. Лица, руки, платья — всё было вырезано из семейного альбома маленькими ножницами.

— Соня, ты что наделала? — Алла схватила верхний снимок. — Это мой выпускной!

— Был, — ответила дочь. — Теперь там только папа и бабушка.

Фотограф Кирилл опустил камеру.

— Я выйду на пять минут.

— Не надо, — сказала Галина. — Мы сейчас закончим.

Но в кресло она не села.

За высоким окном студии шёл холодный октябрьский дождь. Балашиха серела крышами, на подоконнике дрожал бумажный стаканчик с кофе. До конца оплаченного часа оставалось тридцать семь минут.

Алла перевернула свою фотографию. На обороте синими чернилами было написано: «Последний звонок. Май 2003».

— Ты взяла это у бабушки без спроса?

— Спросила альбом для школьного проекта. Вырезала без спроса.

— Зачем?

— Хотела проверить, заметите ли вы.

— Что именно?

Соня кивнула на кресло.

— Что нас опять нет.

Утром всё начиналось иначе.

Алла приехала к матери в половине девятого с кофром, двумя платьями и пакетом из магазина белья. Галина как раз снимала со сковороды сырники. На кухне пахло творогом и ванилином, батарея шипела после ночного пробного пуска.

— Ты ела? — спросила Галина.

— Кофе выпила. Мне через час нельзя будет живот расслабить.

Алла повесила у окна тёмно-зелёное платье для матери. На вешалке оно казалось узким даже без человека.

— Это сорок шестой, — сказала Галина.

— Там эластичная ткань.

— У меня пятьдесят второй.

— Я думала, тянется. Примерь. Я ещё бельё взяла.

Из пакета она достала бежевый плотный комбинезон с застёжками.

Галина потрогала ткань двумя пальцами.

— В этом дышат?

— Два часа можно потерпеть.

— А фотографировать будут лицо.

— Мам, будут фотографировать всё. Мы же не на паспорт.

Алла убрала со стола сахарницу и разрезала матери сырник пополам.

— Съешь половинку. После студии зайдём куда-нибудь нормально.

Галина посмотрела на нож в руке дочери.

— Мне шестьдесят три.

— Я знаю.

— Почему ты до сих пор делишь мне еду?

Алла положила вторую половину обратно на блюдо.

— Потому что платье впритык. Я не хотела тебя обидеть.

— Ты купила вещь на три размера меньше и не хотела обидеть?

— Другого не было в этом цвете. Вика сказала, зелёный убирает красноту с лица.

Вика была стилистом, которого Алла нашла в районном чате. Она прислала памятку на четыре страницы: однотонная одежда, матовая кожа, никаких крупных часов, женщинам — корректирующее бельё по желанию.

Слова «по желанию» Алла в сообщении матери пропустила.

В прихожей зазвонил домофон. Соня поднялась одна, мокрая и сердитая.

— Папа внизу ждёт. Сказал, если зайдёт, бабушка заставит его есть.

— Правильно сказал, — ответила Галина.

На внучке были широкие чёрные брюки, белая футболка и синяя джинсовая рубашка.

Алла оглядела её с порога.

— А блузка?

— В рюкзаке.

— Почему не на тебе?

— Потому что просвечивает.

— Там будет телесный топ.

— Он тоже в рюкзаке.

— Соня, мы это обсуждали.

— Ты обсуждала. Я слушала.

Галина поставила перед внучкой тарелку.

— Сырник?

— Целый, — сказала Соня и села.

Алла резко застегнула пакет с бельём.

— Сегодня можно без демонстраций?

— Каких?

— Ты прекрасно понимаешь.

— Нет, мам. Объясни.

Галина открыла форточку. С улицы потянуло мокрой листвой и бензином.

— Закрой, я волосы вытянула, — попросила Алла.

Мать закрыла.

Фотосессию Алла придумала после августовской свадьбы двоюродного брата. Родственники выложили в общий чат сто восемьдесят снимков. Галина была на четырёх: на двух отвернулась, на одном её закрывал официант, на последнем в кадр попала только рука с тарелкой.

— У нас нет нормальной фотографии втроём, — сказала тогда Алла. — Если искать, одна Соня с детского сада.

Она внесла предоплату, заказала макияж, разослала всем цвета одежды и на две недели отказалась от хлеба.

Никто не спросил, зачем ей понадобился именно идеальный снимок.

В машине Соня сидела сзади рядом с платьями и листала семейный альбом. Галина увидела его только у светофора.

— Ты зачем старый взяла?

— Для проекта. «Три поколения в одном кадре».

— Так вот же мы сейчас и сделаем, — оживилась Алла.

Соня закрыла альбом.

— Посмотрим.

В студии Вика встретила их с кистями в поясной сумке. Галину посадила перед зеркалом и начала перекрывать тональным кремом сосуды на щеках.

— Краснота возрастная? — спросила она.

— Морозная, — ответила Галина. — С пяти лет.

Алла не услышала. Она переодевалась за ширмой и втягивала живот перед зеркалом.

Зелёное платье на матери не застегнулось. Молния остановилась чуть выше талии.

— Бельё надень, — сказала Алла.

— Не буду.

— Тогда жакет сверху.

— У вас есть халат? — спросила Галина у Вики.

— Есть атласный, но он для гримёрки.

— Вот и хорошо. Сфотографируюсь в гримёрке.

Кирилл рассмеялся, решив, что она шутит.

Алла не рассмеялась.

— Я заплатила двенадцать тысяч не за снимок в халате.

— А за что?

— За память.

— Тогда почему память сорок шестого размера?

Соня сидела на подоконнике и снимала всё на телефон. Алла заметила.

— Убери камеру.

— Я расписание автобуса смотрю.

— Мы домой вместе едем.

— Я думала, если не переоденусь, ты меня оставишь.

— Очень смешно.

Галина надела свою бордовую кофту, в которой приехала. Алла пошла следом в зал, прижимая ладонь к молнии собственного платья.

Сначала их поставили у серой стены. Кирилл попросил Галину повернуть плечо, Аллу поднять подбородок, Соню убрать рубашку с талии.

— Не надо, — сказала Соня.

— Так нога будет длиннее, — объяснила Вика.

— Мне хватает.

После третьего кадра Алла попросила кресло.

— Мама сядет, мы встанем рядом.

Кирилл подвинул светлое кресло.

Галина села. На экране возле камеры сразу появилась пробная фотография.

Алла подошла, увеличила снимок двумя пальцами и сказала:

— Нет. Мам, лучше встань за креслом. Спинка закроет живот.

Тогда Соня и достала вырезанные фотографии.

Теперь Алла держала свой пустой выпускной снимок у самого лица.

— Ты испортила три фотографии ради сцены?

— Я выбрала те, которые вы уже испортили.

— Мы?

Соня взяла фотографию Галины у моря. На ней остались дед, полосатый зонт и чужой мальчик у воды. Место, где стояла Галина, было вырезано вместе с частью волны.

— Бабушка сказала, что ненавидит этот снимок и просила никому не показывать. Ты вынула его из альбома и положила в конверт «не печатать».

Потом подняла Аллин выпускной.

— Здесь бабушка написала сзади: «Аллочка поправилась после экзаменов». Ты заклеила себя открыткой. Я открытку сняла.

— Откуда ты знаешь, что это я?

— Скотч новый. И открытка из Турции, куда мы ездили два года назад.

Алла покраснела под плотным тоном.

— А твоя? — спросила Галина.

Соня показала третью. За пустым силуэтом стоял класс возле ёлки.

— Ты попросила учительницу не выкладывать её в общий чат. Сказала, я неудачно присела и живот видно.

— Я защищала тебя. В классе есть мальчик, который всем пишет гадости.

— Он написал про ёлку. Что она лысая. Меня вообще не заметил.

— Значит, повезло.

— Мам.

Соня сказала это без крика. Алла замолчала.

Кирилл стоял у окна и смотрел на улицу. Вика закрывала футляр с кистями.

Галина взяла свою морскую фотографию.

— Эту снимал отец, — сказала она. — Мне было тридцать восемь. Я весь день не снимала парео, а вечером ветер унёс его в воду. Отец сфотографировал, пока я ловила.

— Ты там смеёшься? — спросила Соня.

— Наверное. Лица теперь нет.

— Я не хотела резать лицо.

— Ты ровно вырезала.

— Маникюрными ножницами.

Галина приложила силуэт к дыре. Края почти совпали.

— Твой дед называл меня «буксиром» после той поездки, — произнесла она. — Не со зла. У него все шутки были не со зла.

Алла села на край кресла.

— Ты никогда не говорила.

— А что говорить? Он бы ответил, что я обидчивая.

— Поэтому ты написала про мой вес?

— Нет. Написала, потому что боялась, что тебя будут дразнить. Хотела предупредить раньше других.

— Предупредила.

Галина провела пальцем по синей надписи на обороте выпускной фотографии.

— Ты тогда две недели ела одни яблоки.

— Одиннадцать дней.

— Я думала, тебе платье не нравится.

— Мне нравилось платье. Мне не нравилось, кто в нём.

Соня собрала вырезанные силуэты и положила их в ряд.

Три женщины рассматривают старые семейные снимки с вырезанными силуэтами

— Для проекта нужна фотография трёх поколений, — сказала она. — Учительница сказала, можно принести любую. Я просмотрела весь альбом. На старых снимках бабушка за камерой. На новых мама удаляет себя, если виден подбородок. На моих вы просите меня встать боком.

— Я не удаляю все, — возразила Алла.

— Оставляешь селфи с фильтром.

— И что ты хочешь? Чтобы я выставляла то, что мне не нравится?

— Я хочу узнать, как мы выглядим, когда не исчезаем.

Кирилл повернулся от окна.

— У нас двадцать четыре минуты. Можем продолжить. Можем перенести остаток на другой день.

Алла посмотрела на зеркало. В нём отражались бордовая кофта матери, её собственное платье, натянутое на талии, и Сонина джинсовая рубашка.

— А ретушь? — спросила она.

— Свет, цвет, временные вещи на коже. Фигуры без отдельной просьбы не меняю.

— Я просила.

— Вы просили «минус размер всем троим». Я не подтвердил.

Соня посмотрела на мать.

— Всем?

— Я хотела, чтобы было красиво.

— А если красиво получится только без нас?

Алла встала. За ширмой зашуршала ткань. Через минуту она вернулась в брюках и тонком кремовом свитере, в котором приехала.

— Молния всё равно расходится, — сказала она.

Галина усмехнулась.

— Наконец платье виновато.

Соня надела поверх футболки синюю рубашку и застегнула только среднюю пуговицу.

— Это ещё что? — спросила Алла.

— Так мне нравится.

Алла открыла рот, потом поправила дочери загнувшийся воротник.

— Тогда второй тоже загни. Сейчас будто случайно.

Они поставили кресло к окну. Галина села не прямо, а подтянула под себя одну ногу, как сидела дома перед телевизором. Алла устроилась на подлокотнике. Соня встала сзади и положила подбородок бабушке на макушку.

— Тяжёлая, — сказала Галина.

— Убрать?

— Нет. Предупреждаю.

Кирилл поднял камеру.

— На меня не смотрите. Смотрите друг на друга.

— Это всегда ужасно выходит, — сказала Алла.

— Проверим.

Соня посмотрела на мать.

— Ты зачем вообще всё это заказала?

Алла не успела приготовиться к вопросу.

— В июле мне звонили из больницы, когда бабушке стало плохо в автобусе. Пока я ехала, почему-то стала листать наши фотографии. И не нашла ни одной свежей, где она просто смотрит на меня.

— У меня давление поднялось, — сказала Галина. — Через два часа домой отпустили.

— Пока меня к тебе не пустили, я чего только не передумала. А в телефоне у меня были твои пироги, фиалки, ноги на даче и затылок на свадьбе.

— Поэтому ты решила спрятать меня за креслом?

Алла закрыла глаза.

— Видимо, я умею бояться только по инструкции.

Затвор щёлкнул.

— Это был хороший кадр, — сказал Кирилл.

— Я с закрытыми глазами.

— Поэтому хороший.

— Не удаляйте, — попросила Соня.

Алла хотела возразить, но Галина взяла её за запястье.

— Оставь. Я хочу посмотреть, как ты боишься.

Сняли ещё сорок кадров. На одном Галина поправляла Соне рубашку. На другом Алла смеялась, потому что мать назвала кремовый свитер «чехлом для чайника». Потом они сели на пол, хотя Галина сначала сказала, что обратно не встанет.

Встала первой.

Когда время закончилось, Кирилл перенёс пробные снимки на экран.

Алла увеличивала каждый автоматически: подбородок, талия, складки у глаз. На пятом остановилась.

Там Галина сидела в кресле, Соня обнимала её сзади, а сама Алла смотрела не в объектив, а на мать. Платьев не было. Животы были.

— Вот этот, — сказала Соня.

— У бабушки рукав задрался.

— У меня рука есть, — ответила Галина. — Ей положено где-то заканчиваться.

Алла долго смотрела на экран.

— Этот печатайте большим.

— Какой размер? — спросил Кирилл.

Все трое одновременно рассмеялись.

В машине Соня вернула силуэты в прозрачный файл.

— Я не должна была резать ваши фотографии, — сказала Соня. — Можно я попробую их восстановить?

— А получится? — спросила Алла.

— Можно отсканировать и собрать в программе. Разрезы всё равно будут видны.

— Пусть видны, — сказала Галина.

Они заехали к ней за альбомом. На кухонном столе остались холодные сырники, зелёное платье и пакет с утягивающим бельём.

Алла взяла нож и придвинула к матери блюдо.

— Половинку?

Галина посмотрела на неё.

— Спрашиваю, потому что холодные, — быстро сказала Алла. — Могу разогреть два.

— Три, — ответила Соня. — По одному.

Пока грелась сковорода, она раскрыла альбом. На странице с выпускным остались отец Аллы, школьная колонна и пустое место в форме девушки.

Соня положила фотографию поверх, совместила края и закрепила прозрачными уголками, не заклеивая разрез.

Потом восстановила морской снимок и школьную ёлку.

Последнюю пустую страницу оставила для новой фотографии.

Через неделю курьер принёс плотный конверт. Галина позвонила дочери по видеосвязи, но не стала открывать одна.

Вечером Алла и Соня приехали вместе. Снимок оказался больше альбомной страницы, и его пришлось положить рядом.

На фотографии никто не стоял боком. Никого не закрывало кресло.

Бабушка, дочь и внучка вклеивают честный семейный портрет в старый альбом

Алла провела ногтем по белому краю.

— У меня глаза закрыты.

— Вижу, — сказала Галина.

— Можно было выбрать другой.

Соня достала четыре прозрачных уголка.

— Можно.

Алла ещё раз посмотрела на своё лицо — без защиты, без правильного выражения, в ту секунду, когда она призналась, зачем им понадобилась фотография.

— Этот оставим.

Соня приложила снимок к странице. Он выступал за край альбома.

— Давайте в рамку, — сказала она. — На стене место есть.

Галина хотела предложить подрезать.

Но промолчала.