— Мам, ты зачем камеру заклеила?

— Чтобы она ничего тебе не рассказывала.

Павел стоял на коврике перед материной квартирой и смотрел на белый крест из медицинского пластыря. Две полоски были наклеены прямо поверх чёрного объектива нового видеоглазка.

Ещё вчера вокруг линзы горел аккуратный синий ободок. Теперь из-под пластыря торчал только уголок пластмассового корпуса.

— Она не «рассказывает». Она показывает, кто подходит к двери.

— Вот именно.

Ирина Петровна придерживала дверь плечом. На ней был зелёный домашний халат, а седые волосы с одной стороны примялись после сна.

— Ты в восемь утра приехал из Балашихи, потому что у меня камера ослепла?

— Ты на звонки не отвечала.

— Я спала.

— Я открыл приложение, а там с утра ничего не видно.

Мать посмотрела не на него, а на телефон в его руке.

— Значит, приложение разбудило тебя раньше, чем я успела проснуться.

— Мам, десять дней назад ты три часа не отвечала, а потом соседка нашла тебя на лестнице.

— Не «нашла». Я сама к ней постучала.

— С разбитым коленом.

— С ушибленным.

— Какая разница?

— Для колена — большая.

Павел провёл ладонью по холодной дверной коробке. В подъезде пахло мокрыми листьями и краской: на первом этаже с утра красили батареи.

— Мы это уже обсуждали.

— Нет. Ты привёз мастера, коробку и сказал: «Сейчас будет безопаснее». Я была после травмпункта и хотела, чтобы вы оба ушли.

— Ты сказала: «Делай что хочешь».

— Это не то же самое, что «я согласна».

Он открыл рот и закрыл.

Из квартиры донёсся свист чайника.

— Заходи, раз приехал, — сказала Ирина Петровна. — Только пластырь останется.

Павел показывает телефон матери у двери с заклеенным видеоглазком

На кухне Павел поставил телефон экраном вниз, но тот тут же коротко завибрировал.

Мать усмехнулась.

— Кто-то ещё вышел из лифта?

— Рабочее сообщение.

— Конечно.

Павел перевернул телефон. На экране действительно был чат склада, но под ним оставалось открытым приложение с мутным белым изображением вместо лестничной площадки.

Он смахнул его.

Видеоглазок появился после октябрьского четверга, когда мать возвращалась из поликлиники и поскользнулась на мокрой ступеньке между вторым и третьим этажами. Телефон лежал в сумке, сумка уехала вниз на две ступени, а сама Ирина Петровна минут десять сидела на площадке, прежде чем смогла подняться.

Колено распухло. На ладони осталась ссадина.

Домой она дошла сама и только потом постучала к соседке за перекисью.

Соседка позвонила Павлу.

К тому времени, когда он приехал, мать уже сварила картошку и ругалась, что взрослый сын ворвался в квартиру в уличных ботинках.

На следующий день он привёз ей трость. Через два дня — резиновый коврик для ванной. Через четыре — видеоглазок с облачной записью, микрофоном и доступом со своего телефона.

Первые сутки Ирина Петровна терпела.

На вторые, когда она вынесла мусор, телефон зазвонил раньше, чем закрылась дверь мусоропровода.

— Ты куда?

— Пакет выбросить.

— Почему без палки?

— Потому что мусоропровод в пяти шагах.

Вечером она пошла в аптеку.

— Уже темно, — сказал Павел.

— Половина шестого.

— Дождь начинается.

— У меня зонт.

На третий день пришла парикмахерша Лариса, стригшая Ирину Петровну дома последние пять лет.

— Кто это? — спросил сын через две минуты после её ухода.

— Контрабандистка. Принесла мне новую голову.

Он обиделся.

На четвёртый день Ирина Петровна постояла перед объективом с чашкой в руке и сказала:

— Доброе утро, диспетчер.

Павел увидел запись вечером и позвонил.

— Зачем ты издеваешься?

— Проверяла звук.

— Какой звук?

— Который ты забыл упомянуть.

Тогда он пообещал микрофон отключить. Сделал ли — мать не знала: пароль администратора был у него.

Теперь на столе между ними стояли сахарница, две чашки и телефон, который Павел то и дело поворачивал к себе.

— Сними пластырь, — сказал он. — Я отключу уведомления на обычное движение. Оставлю только звонок и если кто-то долго стоит.

— А смотреть сможешь?

— Если понадобится.

— Кому понадобится?

— Мне. Если ты опять не ответишь.

— А если я не хочу отвечать?

— Почему ты превращаешь заботу в допрос?

Ирина Петровна поднесла чашку к губам, но не выпила.

— Потому что твоя забота отвечает за меня.

— Я не решаю за тебя.

— Вчера в половине девятого ты спросил, почему ко мне два раза приходил мужчина в серой куртке.

Павел поднял глаза.

— Значит, всё-таки из-за него заклеила.

— Я заклеила после твоего вопроса.

— Кто он?

— Человек, которого я впустила.

— Прекрасный ответ.

— Другого пока не будет.

Павел отодвинул чашку.

— Тебе шестьдесят восемь. Ты одна. Ты недавно упала. Как я должен реагировать, если к тебе два вечера подряд приходит незнакомый мужик?

— Не называть его мужиком.

— А как называть?

В прихожей щёлкнул старый дверной звонок.

Ирина Петровна замерла.

Павел заметил это.

— Это он?

— Сиди.

— Мам.

— Я сказала, сиди.

Она вышла в прихожую. Павел слышал, как повернулся замок, как мать тихо сказала: «Ты рано», а мужской голос ответил: «Автобус пустой был».

Потом в кухонной двери появился Виктор Андреевич.

Павел узнал отца сразу, хотя не видел его двадцать четыре года.

Тот сильно похудел. Волосы стали совсем белыми, левая рука заметно дрожала. На нём была та самая серая куртка, а в руках — потёртая картонная коробка, перетянутая бечёвкой.

— Здравствуй, Паша, — сказал он.

Павел встал так резко, что стул ударился о батарею.

Павел встречает отца с коробкой старых вещей на кухне матери

— Ты его сюда водишь?

Виктор Андреевич поставил коробку на табурет.

— Я могу уйти.

— Можете.

— Паша, — сказала мать.

— Не называй меня так при нём.

Она побледнела, но не отступила.

— Виктор, подожди в комнате.

— Не надо, — сказал Павел. — Пусть слышит. Вы же всё решили без меня.

Виктор Андреевич посмотрел на бывшую жену.

— Я ничего не решал.

— А коробка?

— Твои вещи.

— Мои вещи двадцать четыре года лежали у тебя?

— Не у меня. В гараже твоего деда. Гараж сносят.

Павел коротко рассмеялся.

— И ради этого вы устроили тайные визиты?

Ирина Петровна села. Руки она сложила на коленях, будто боялась потянуться к коробке.

— Он позвонил неделю назад. Сказал, что нашёл твои тетради, железную дорогу и кассеты.

— И ты решила, что мне будет полезно?

— Я решила сначала посмотреть, что там.

— Конечно. Ты всегда сначала смотришь за меня.

Последние слова вырвались слишком быстро.

Виктор Андреевич отвёл глаза.

Павел помнил отца другим: широкоплечим, шумным, с чёрными усами и запахом машинного масла. Тот умел собрать радиоприёмник из деталей, но не умел прийти вовремя. Обещал забрать сына на рыбалку и исчезал на три дня. После развода ещё год появлялся по воскресеньям, потом пропустил Павлов выпускной и больше не пришёл.

Мать тогда сказала: «Не жди его».

Павел и не ждал.

Сначала назло.

Потом по привычке.

— Я принёс коробку и один конверт, — сказал Виктор Андреевич.

Он развязал бечёвку. Сверху лежал красный вагон от детской железной дороги, под ним — стопка школьных тетрадей, две аудиокассеты и выцветшая синяя папка.

Конверт был длинный, пожелтевший. На нём Павел увидел адрес старой квартиры и своё имя, написанное отцовской рукой.

Почтовой марки не было.

— Что это?

Мать ответила раньше Виктора:

— Письмо.

— Я вижу.

— Он принёс его тогда. После выпускного.

Кухня вдруг стала слишком маленькой.

Павел посмотрел на отца.

— Тогда?

— Через месяц, — сказал Виктор Андреевич. — Я приехал, но тебя не было.

— Меня отправили к тёте в Рязань.

— Знаю.

Павел перевёл взгляд на мать.

— Ты говорила, он не приезжал.

Ирина Петровна медленно выдохнула.

— Он был пьян.

— Я спрашиваю не об этом.

— Он стоял под дверью, еле говорил и требовал тебя разбудить, хотя тебя даже дома не было. Я забрала письмо и сказала, что передам.

— И не передала.

— Не передала.

Виктор Андреевич потёр дрожащую руку.

— Ирина была права не пускать меня. Но письмо ты должен был получить.

— Почему сейчас?

— Потому что я сам забыл про него. Нашёл в синей папке копию и спросил Ирину. Она достала оригинал из шкафа.

Павел смотрел на мать.

— Ты хранила его всё это время?

— Да.

— Зачем?

— Сначала боялась, что прочитаешь и побежишь его искать. Потом стыдно было признаться. Потом прошло столько лет, что любой момент казался неправильным.

— А сейчас правильный?

— Нет. Просто дальше прятать стало ещё хуже.

Павел взял конверт, но не вскрыл.

— Значит, камеру ты заклеила, чтобы я не увидел его.

— В первый раз — да.

— А мне говорила про контроль.

— И про контроль тоже.

Он покачал головой.

— Удобно.

— Очень неудобно, Паша.

— Не называй меня так.

Мать кивнула.

Виктор Андреевич застегнул куртку.

— Я уйду.

Павел не остановил его.

У двери отец обернулся.

— Я переезжаю к сестре в Обнинск в конце месяца. Номер у Ирины есть. Разговаривать ты мне не обязан.

— Спасибо за разрешение.

Виктор Андреевич принял удар без ответа и вышел.

Старый звонок дрогнул в двери, когда замок закрылся.

Ирина Петровна вернулась к столу.

— Теперь можешь кричать.

— Я не собираюсь.

— Лучше бы покричал.

Павел положил конверт поверх коробки.

— Ты двадцать четыре года решала, что мне можно знать. А теперь возмущаешься, что я хочу видеть, кто к тебе приходит.

— Возмущаюсь.

— Не замечаешь сходства?

— Замечаю.

Он не ожидал такого ответа.

Мать посмотрела прямо на него.

— Поэтому и заклеила. Не только из-за Виктора. В тот вечер, когда ты спросил про серую куртку, я услышала себя. Ту, которая когда-то сказала: «Павлу это знать не надо».

Павел молчал.

— Я тогда была уверена, что защищаю тебя, — продолжила она. — Ты неделю почти не ел после выпускного. Вздрагивал от каждого звонка. А он пришёл пьяный, как всегда. Я увидела письмо и решила, что имею право выбрать тебе тишину.

— И выбрала.

— Да.

— А теперь что изменилось?

— Я поняла, что тишина тоже бывает чужим решением.

Павел подошёл к окну. Во дворе дворник сгребал мокрые жёлтые листья в тёмную кучу. Ветер тут же возвращал часть на дорожку.

— Что в письме?

— Не знаю.

Он обернулся.

— Не читала?

— Нет.

— За двадцать четыре года?

— Конверт был твой.

— Но спрятать его это не остановило.

Мать закрыла глаза.

— Нет.

Павел хотел сказать что-нибудь острое, чтобы ей стало так же больно. В голове было достаточно слов.

Вместо этого он спросил:

— Камера звук пишет?

— Ты обещал отключить.

— Я отключил уведомления, а микрофон оставил. Думал, если кто-то будет ломиться, пригодится.

— И не сказал.

— Не сказал.

Они оба посмотрели на заклеенный объектив за дверью, хотя из кухни его не было видно.

Ирина Петровна тихо сказала:

— Хорошая у нас семья. Все друг друга спасают так, чтобы никто не мог возразить.

Павел сел.

Конверт лежал между ними.

— Я заберу его.

— Конечно.

— Но читать сегодня не буду.

— Это тоже твоё решение.

Он поднял глаза. Мать не улыбалась и не пыталась заслужить прощение.

— А с ним ты что собираешься делать?

— Иногда пить чай. Если захочу.

— После всего?

— После всего я всё ещё могу выбрать, с кем мне пить чай.

— Ты его простила?

— Нет.

— Тогда зачем?

Ирина Петровна поправила рукав халата.

— Чтобы не разговаривать с человеком только в своей голове. Там он всегда отвечает теми словами, которые я за него придумала.

Павел взял коробку.

Она оказалась тяжелее, чем выглядела.

У двери он остановился и сорвал одну полоску пластыря. Объектив открылся наполовину.

— Вторую саму снимешь.

— Когда пароль отдашь.

— Отдам.

— Не доступ. Пароль администратора.

Он помедлил.

— Хорошо.

В машине коробка заняла всё пассажирское сиденье.

Павел положил конверт в бардачок. По дороге домой дважды ловил себя на желании открыть приложение и проверить, сняла ли мать второй пластырь.

Оба раза он убрал телефон, не открыв приложение.

Вечером Оксана увидела коробку в прихожей.

— Это откуда?

— От отца.

Она присела рядом, но не стала трогать.

— Твоего?

— Другого у меня не было.

— Ты с ним встретился?

— Случайно.

Павел рассказал не всё. Про письмо сказал. Про камеру тоже.

Оксана слушала, застёгивая и расстёгивая ремешок часов.

— Я думала, глазок — хорошая идея, — сказала она.

— Он и есть хорошая идея.

— Тогда в чём проблема?

— В том, что мы поставили его не ей. Мы поставили его себе.

Оксана кивнула не сразу.

— Ты очень испугался.

— Мама тоже когда-то испугалась.

— Это не делает вас одинаковыми.

— Делает достаточно похожими.

На следующий день Павел не позвонил матери утром.

В обед открыл настройки видеоглазка и создал для неё отдельную учётную запись. Потом остановился: отдельную означало, что главной всё равно останется его.

Вечером он приехал снова.

На этот раз позвонил в старый звонок.

Ирина Петровна открыла не сразу.

Пластыря на объективе уже не было.

— Я принёс инструкцию, — сказал Павел.

— На русском?

— На человеческом.

Они сели в прихожей на маленькую банкетку. Павел сбросил устройство к заводским настройкам, привязал его к материному телефону и попросил её самой придумать пароль.

— Только не день рождения, — сказал он.

— А твой можно?

— Тоже нельзя.

Она набрала что-то, прикрыв экран ладонью.

— Теперь ты владелец, — сказал Павел. — Можешь дать мне временный доступ. Или не дать.

— А если я упаду?

— Позвонишь. Или нажмёшь тревожную кнопку на браслете. Она работает без камеры.

— А если не смогу?

— Глазок этого тоже не решит. Давай с соседкой договоримся, кому звонить, если тебя долго не найти.

Мать посмотрела на него.

— Не сердись. Я не смеюсь.

— Я знаю.

Они договорились, что Павел будет звонить вечером, а если мать не ответит два раза подряд, сначала наберёт соседку, а не станет изучать записи.

Ирина Петровна сама включила запись только после нажатия звонка. Постоянное обнаружение движения отключила.

— Получается, теперь он видит только тех, кто хочет, чтобы я открыла?

— Примерно.

— Вот это уже похоже на глазок.

Павел открыл коробку на кухне.

Красный вагон сохранился лучше остальных. На одном колесе не хватало штифта.

— Ты его в пять лет под подушку клал, — сказала мать.

— Потому что отец обещал построить станцию.

— Построил?

— Половину.

Среди кассет нашлась одна с надписью «Павлик, стихи, 1988». Павел принёс из комнаты старый магнитофон, но тот зажевал ленту на первых секундах.

Они вдвоём вытягивали тонкую коричневую плёнку карандашом.

— Я могу отдать кассету в оцифровку, — сказала мать.

— Сначала спросишь?

Она посмотрела на него и кивнула.

— Спрошу.

Письмо Павел прочитал только в воскресенье.

В нём не было объяснения, которое могло бы вернуть двадцать четыре года.

Отец писал, что сорвался, что стыдится приходить, что собирается лечиться и однажды снова позовёт сына на рыбалку.

Ни адреса, ни срока.

Внизу стояла фраза: «Если не захочешь видеть меня, я пойму».

Павел перечитал её трижды и рассердился. Даже в письме отец заранее предлагал ему удобный выход вместо того, чтобы просто прийти трезвым.

Но теперь Павел сердился на настоящие слова, а не на пустое место.

Он достал номер, который мать прислала одним сообщением без пояснений.

Написал: «Коробку получил. Письмо прочитал. Разговаривать пока не готов».

Ответ пришёл через час:

«Понял. Спасибо, что написал».

На этом всё.

Во вторник Павел заехал к матери после работы. В пакете были молоко, хлеб и новый штифт для вагона.

Он поднялся на третий этаж и привычно посмотрел в телефон.

Уведомления не было.

За дверью тоже было тихо.

Павел нажал кнопку нового звонка.

Через несколько секунд в глазке появился синий огонёк. Теперь запись принадлежала не ему.

Ирина Петровна открыла.

— Почему не своим ключом?

— Ты могла отдыхать. Не хотел входить без звонка.

— И долго бы стоял?

— Минуты две. Потом позвонил бы.

Она отступила, пропуская его.

— Виктор завтра придёт за термосом, — сказала она.

Павел задержался на пороге.

— Хорошо.

— Я решила сказать.

— Хорошо.

— Ты можешь не приезжать.

— Знаю.

Он прошёл на кухню и положил красный вагон рядом с сахарницей.

Мать закрыла дверь. Синий огонёк погас.

Телефон в кармане Павла остался безмолвен.

Ирина Петровна открывает дверь Павлу с продуктами и красным вагоном