Телефон зазвонил в половине восьмого вечера.
Галина Степановна сначала не поверила имени на экране. «Андрей». Сын. Тот самый, от которого годами приходили только короткие сообщения к Новому году — и то не каждый год.
— Мам, это я, — сказал он так, будто они разговаривали вчера.
— Живой? — вырвалось у неё.
— Живой. Слушай, мне нужна помощь.
Галина Степановна села на стул. Руки тряслись — не от радости, а от старой привычки ждать плохого.
— Какая помощь?
— Прописка. Временно. На три месяца. Работа, документы, банк… Без регистрации никак.
Десять лет коротких фраз
Она помнила, как всё началось. Ссора из-за его жены. Потом — переезд. Потом — «мы сами». Потом — тишина.
Галина Степановна звонила первой. Ей отвечали редко. Иногда трубку брала невестка и говорила, что Андрей «занят». Иногда голосовая почта.
Соседка однажды сказала:
— Брось. Не унижайся.
Но мать не умеет «бросить» так легко, как советуют люди без детей.
Она копила подарки «на всякий случай». Вязала внуку носки, хотя внука вживую видела дважды. Хранила ключи от его детской комнаты, которую давно сделала кабинетом, но мысленно всё равно называла «Андрюшиной».
И вот он позвонил сам.
Прописка как мера любви
— Ты приедешь? — спросила она.
— Да, на выходных. Только документы оформим быстро, ладно?
— А как же… как вы? Как Алина? Как ребёнок?
Пауза.
— Нормально. Потом расскажу.
Галина Степановна повесила трубку и заплакала — не от счастья. От точности формулировки. «Потом расскажу» звучало как «мне нужно от тебя действие, а не разговор».
В субботу сын приехал на час. Поставил на стол паспорт, посмотрел на часы, спросил, где нотариус поближе.
— Ты хочешь чай? — спросила она.
— Некогда, мам. Давай по делу.
Она поставила чай всё равно. Он сделал два глотка и снова достал телефон.
Разговор, которого не было десять лет
— Андрей, — сказала она, — я сделаю прописку. Но хочу понять одно. Ты звонишь, потому что я тебе нужна как мать? Или как адрес?
Он нахмурился.
— Ну вот, началось. Я же не обязан каждый день отчитываться.
— Не каждый день. Хотя бы раз в год — по-человечески.
— У меня семья, работа, кредиты.
— У меня тоже была семья. Я её вырастила. Одного.
Он замолчал. На секунду ей показалось, что сейчас скажет что-то настоящее. Но он сказал другое:
— Если не хочешь помогать — так и скажи.
Галина Степановна посмотрела на его руки — на обручальное кольцо, на дорогие часы — и на свой старый стол с клеёнкой.
— Помогать хочу. Терять достоинство — нет.
Условие
Она согласилась на временную регистрацию. Но поставила условия: личная встреча раз в месяц, разговор не короче получаса, и никаких «оформи и пропади».
— Это шантаж, — сказал Андрей.
— Это граница, — ответила она. — Я десять лет ждала звонка. Теперь пусть звонок значит больше, чем бланк.
Он уехал раздражённый. Через три дня прислал документы. Через неделю — фото внука. Через месяц — приехал снова, уже без «некогда».
Они сидели на кухне и молчали почти так же неловко, как в первую встречу. Но это было другое молчание: не пустое, а осторожное.
Галина Степановна не знает, станет ли сын снова близким. Она знает другое: любовь без взаимности выматывает. А помощь без уважения — это не родство, а сервис.
Как бы вы поступили: прописали бы без условий или потребовали нормальных отношений?