Марина уехала в начале третьего.
Так мне показалось. Я закрыл за ней дверь, отнёс на кухню пакет с продуктами, убрал курицу в холодильник. Потом заметил на тумбочке её перчатки.
Позвонил. Она не ответила.
Я подошёл к окну: думал, уже выезжает, незачем отвлекать. Но серая машина стояла на прежнем месте, возле голого куста сирени.
Марина сидела за рулём, склонив голову.
Я подумал, телефон смотрит.
Помыл кружку. Протёр стол. Нашёл очки, прочитал срок на упаковке творога. Снова подошёл к окну.
Машина всё ещё стояла.
До этого я почти месяц был уверен, что дочь перестала хотеть меня видеть.
Приезжала исправно, каждую субботу. Покупала продукты, спрашивала, что починить, забирала квитанции, которые я не умел оплачивать через телефон.
Но никогда не снимала куртку.
— Марин, поешь.
— Пап, я ела.
— Тогда чаю.
— Давай в следующий раз. Мне Стёпу забирать.
Стёпе было одиннадцать. Я знал, что у него по субботам бассейн. Только раньше Марина успевала и сына забрать, и у нас посидеть. Иногда они вообще оставались до вечера.
Теперь десять минут — и в прихожей снова звякали ключи.
Я мог бы спросить прямо. Вместо этого начал считать.
Однажды получилось семнадцать минут. В другой раз — девять. Мне самому было стыдно, но я посмотрел на часы и запомнил.
Жены не стало в марте. В октябре исполнилось семь месяцев.
Первые недели в квартире постоянно кто-то был. Марина, её муж, моя сестра. Привозили еду, разбирались с документами, мыли чашки. Я плохо помню, кто и когда приходил.
Потом всё постепенно вернулось на свои места. Только Лиды не было.
Я научился варить суп на три дня. Поменял лампочку в ванной, до которой раньше всё никак не доходили руки. Стал выходить за хлебом, хотя мог заказать вместе с остальным.
В семьдесят лет обнаружил, что умею разговаривать с соседями у подъезда. Раньше кивал и проходил.
Марине говорил:
— У меня всё нормально.
Она отвечала:
— Хорошо, пап.
И мы оба быстро находили, о чём ещё спросить.
Летом дочь прислала фотографии с Волги. Они ездили на несколько дней: Марина, муж и Стёпа. На одном снимке она смеялась, держала у лица огромный лист лопуха.
Я порадовался. Честно порадовался.
А потом подумал: значит, смеяться она может. Только со мной не хочет.
Эта мысль была нехорошая. Я понимал. Но она всё равно возвращалась, когда дочь в очередную субботу ставила пакет у холодильника и говорила, что побежит.
В тот раз я даже приготовил её любимую жареную картошку. Лида всегда ворчала, что я режу слишком крупно, а Марина просила именно такую.
Дочь посмотрела на сковороду.
— Пап, ну зачем ты столько?
— На двоих немного.
— Я сегодня не могу.
Я выключил плиту.
— Конечно. У тебя же бассейн.
Она взглянула на меня, но ничего не ответила.
Теперь её машина стояла под окном уже минут двадцать.
Я надел куртку, положил перчатки в карман. Спустился пешком — лифт опять гремел где-то наверху.
На улице пахло мокрыми листьями. Ночью шёл дождь, дворник ещё не успел смести их с дорожки. Я подошёл к машине со стороны пассажирского сиденья и постучал в стекло.
Марина вздрогнула.
Лицо у неё было красное. На коленях лежали скомканные салфетки.
Она открыла дверь.
— Что случилось, пап?
— Это я хотел спросить.
— Ничего.
Я показал перчатки.
— Забыла.
— Спасибо.
Мы помолчали. Я стоял под мелким дождём, она вытирала щёки ладонью.
— Можно сяду?
Марина убрала с сиденья сумку.
В машине было холодно. Двигатель она не заводила. Я закрыл дверь, положил перчатки на панель и не знал, с чего начать.
— С Димой поругались?
— Нет.
— Со Стёпкой что-то?
Она покачала головой.
— Ты заболела?
— Пап, нет.
— Тогда что?
Марина посмотрела на наш подъезд.
— Я туда захожу и всё время жду, что мама выйдет.
Я молчал.
— Ты зовёшь на кухню. А я смотрю на её стул. На полотенце. Ты даже пакетики с прищепкой закрываешь теперь, как она.
— Чтоб не рассыпалось.
— Я знаю.
Она отвернулась к боковому стеклу.
— Ты начинаешь рассказывать, что суп сварил, что носки постирал. И я не могу. Мне так тебя жалко, что я злюсь. На себя, на тебя. Не знаю, на кого.
Я потёр ладонью колено.
— Меня жалеть не надо.
— Вот. И ты сразу так.
Она сказала без упрёка, устало.
Я вспомнил, сколько раз произносил эту фразу за последние месяцы. Не надо меня жалеть. Не надо приезжать, я справлюсь. Не надо звонить дважды в день.
А потом обижался, что она уходит.
— Ты каждый раз здесь сидишь?
— Не каждый.
— Марин.
— Часто.
За лобовым стеклом прошла соседка с собакой. Узнала нас, махнула рукой. Я поднял ладонь.
Марина достала чистую салфетку.
— Я сажусь и думаю: надо вернуться. Снять куртку, поесть с тобой. А потом сижу вот так.
— А я думал, тебе со мной скучно.
Она повернулась.
— Папа.
Я давно не слышал, чтобы она так меня называла. Обычно коротко: пап.
— Ты всё время торопишься, — сказал я. — Я понимаю, дела. Но я картошку сегодня…
И тут у меня самого перехватило горло.
Я отвернулся к окну. Дочь тронула меня за рукав.
— Прости.
— Не за что.
— Есть за что. Я могла сказать.
— Я тоже.
В машине тихо щёлкнул пластик на приборной панели. Марина положила руку на ключ зажигания, но не повернула.
— Мама бы сейчас сказала, что мы оба сидим без шапок, — произнесла она.
— Тебе бы сказала. На меня уже рукой махнула.
Марина коротко засмеялась. Потом снова заплакала.
Я сидел рядом и ждал. Не говорил, что пора успокоиться. Только подал ей пачку салфеток, которая лежала в открытой сумке.
Минут через десять дочь посмотрела на часы.
— Стёпу Дима заберёт. Я ему напишу.
Я уже приготовился предложить подняться. Картошка остыла, но можно разогреть, чайник вскипятить.
Марина опередила меня:
— Пап, давай поедим где-нибудь?
— Дома всё есть.
— Я знаю. Только давай сегодня не дома.
Я хотел спросить, до каких пор мы будем избегать собственной кухни. Но посмотрел на её мокрые ресницы и сказал:
— Возле станции столовая осталась. Мы с мамой туда заходили, когда газ отключали.
— Поехали.
До станции было пять минут. Припарковались, прошли под одним зонтом, который Марина нашла в багажнике. В столовой пахло котлетами и мокрыми куртками.
Дочь взяла гречку. Я — рассольник.
— Ты же не любишь, — удивилась она.
— Это твоя мама не любила.
Марина посмотрела на меня и улыбнулась.
— Точно.
Мы разговаривали про Стёпу, про работу её мужа, про мою соседку, которая решила вырастить помидоры на подоконнике. Потом Марина вдруг спросила:
— А помнишь, мама как-то вместо соли сахар в котлеты положила?
— Помню. Ты ещё просила добавки.
— Мне было вкусно.
— А я молчал, чтобы не обидеть. Она думала, мы издеваемся.
Официантка принесла компот. Марина подвинула мне стакан, и разговор продолжился.
Впервые за много месяцев мы вспоминали Лиду не вполголоса.
Домой дочь меня отвезла к пяти. Подниматься не стала. Я забрал перчатки с панели и протянул ей.
— Опять забудешь.
— Пап, в следующую субботу погуляем? Если дождя не будет.
— Погуляем.
Дождь в следующую субботу был.
Я позвонил утром и сказал, что можно перенести. Марина ответила:
— Там к обеду обещают потише. Я приеду.
Мы прошли два квартала, потом спрятались в пекарне. Купили хлеб и по булочке. Дочь рассказывала, как Стёпа впервые сам съездил к другу на автобусе, а она всё время проверяла телефон.
— Ты меня в его возрасте одну в магазин посылал, — сказала она.
— Магазин был через дорогу.
— А к бабушке?
— К бабушке тоже посылал, — признал я.
Потом мы ещё встречались. Иногда у неё, иногда выбирались пройтись. Один раз она заехала ко мне всего на пятнадцать минут, и я снова почувствовал знакомую обиду.
Но в этот раз спросил:
— Тяжело здесь?
— Сегодня нет. Сегодня правда Стёпу надо забирать.
Я поверил.
В конце октября дочь приехала с ним. Внук принёс настольную игру и долго объяснял правила, пока я искал очки.
Марина прошла на кухню. Я услышал, как она открыла шкаф, потом включила чайник.
— Пап, кружки где?
— Там же.
— Большая синяя?
— За сахарницей.
Она нашла. Поставила на стол три кружки, заглянула в холодильник.
— У тебя опять картошка?
— Вчера жарил.
Марина взяла сковороду. Я стоял в дверях и смотрел, как она ставит её на плиту. Хотел сказать что-нибудь важное. Не придумал.
— Разогреть? — спросила дочь.
— Давай.
Из комнаты крикнул Стёпа, что без нас не начинает.
— Сейчас, — ответила Марина. — Мы поедим сначала.
В прихожей на крючке висела её куртка.
