Геннадий переставил стул Веры к кухонной двери и постучал ладонью по спинке.

— Садись сюда. Тебе всё равно чаще всех вставать.

Вера стояла с тяжёлым блюдом запечённой картошки. От духовки шёл жар, из приоткрытого окна — сырой октябрьский холод. На дачных участках под Пушкино уже жгли мокрые листья, и дым цеплялся за занавески.

— Я просила оставить мой стул у окна.

— Там Антону удобнее. У него колено после футбола.

Сын Антон, сидевший у окна, перестал наливать себе морс.

— Мам, я могу пересесть.

— Не надо, — быстро сказала Вера.

Геннадий уже подвинул к её месту табурет для сумок, поставил на стол солонку и поднял крышку с салатницы.

— Всё остывает. Сегодня мой последний рабочий день, а мы стулья обсуждаем.

За столом были дочь Лена с мужем, Антон, пятнадцатилетняя внучка Тася и сам Геннадий — в новой клетчатой рубашке, которую Вера утром выгладила. Через два дня ему исполнялось шестьдесят три. Пенсию он получал уже не первый год, но из автоколонны решил уйти только сейчас, после последнего отпуска.

Лена придумала семейный ужин. Геннадий позвонил всем и перенёс его с воскресенья на пятницу, потому что Антона в выходные вызвали на объект.

Веру не спросили. Ей сообщили, сколько купить мяса.

Она поставила блюдо на стол и села у двери. Коленом сразу упёрлась в корзину с пустыми бутылками.

— Мам, дай тарелку, — попросила Лена.

Вера подняла свою тарелку. Под ней лежал сложенный вчетверо лист.

Она на секунду закрыла глаза. Утром лист был в синей папке на комоде.

Тася успела прочитать крупную строку вверх ногами.

— Бабушка, это билет?

Геннадий протянул руку.

— Какой билет?

Вера развернула распечатку. Поезд Москва — Псков, отправление с Ленинградского вокзала в двадцать два сорок. Место в купе, нижняя полка. Сегодняшнее число.

До поезда оставалось четыре часа.

— Ты куда собралась? — спросила Лена.

— В Псков.

— Сегодня?

— В билете написано.

Геннадий взял лист, хотя Вера его не отдавала.

— Возвращение когда?

— Во вторник утром.

— И кто там?

— Гостиница.

Он перевернул билет, будто на обороте могло быть имя человека.

— Я спрашиваю, с кем ты едешь.

— Одна.

В столовой стало слышно, как в духовке щёлкает остывающий металл.

— Вера, у меня сегодня проводы, — сказал Геннадий.

— Проводы были в автоколонне. Здесь ужин.

— Мой семейный ужин.

— Который вы перенесли на день моего отъезда.

Лена поставила тарелку на стол.

— Мам, ты нам не говорила.

— Я говорила отцу в июле. Потом в сентябре. А тебе отправляла даты, когда ты спросила про выходные.

Дочь открыла семейный чат. Прокрутила сообщения, нашла фотографию гостиницы и короткую фразу: «Уезжаю в пятницу вечером, вернусь во вторник утром».

— Я решила, это вы вместе, — сказала она.

— Я решила, это когда-нибудь потом, — сказал Геннадий. — Ты же ничего больше не обсуждала.

— Я купила билет. Забронировала номер. Что ещё надо было обсудить?

— Со мной.

Вера посмотрела на мужа.

— Ты оба раза ответил: «Посмотрим ближе к делу».

Геннадий положил распечатку возле её прибора.

— И ты решила поставить перед фактом.

— Нет. Перед фактом поставили меня, когда вчера сказали готовить ужин на пятницу.

— Можно было сказать, что уезжаешь.

— Можно было спросить, свободна ли я.

Лена тихо произнесла:

— Мы думали, ты всегда свободна вечером.

Никто не отреагировал сразу. Даже Тася опустила глаза.

Вера встала.

— Ешьте. Горячее готово, торт на балконе. В семь двадцать у меня электричка.

— Какая ещё электричка? — спросил Геннадий.

— До Москвы. До вокзала ещё метро.

— Я отвезу.

— Не надо.

— С чемоданом по электричкам?

— У меня рюкзак.

Геннадий усмехнулся, но улыбка не получилась.

— Прекрасно. Жена дождалась моей пенсии и в тот же вечер уехала одна.

— Я не ждала твоей пенсии. Я ждала свободные четыре дня.

— От меня?

— Для себя.

Вера вышла в спальню. Рюкзак стоял за дверью: смена белья, тёплый свитер, складной зонт, зарядка, путеводитель из библиотеки. Она собирала его утром, пока Геннадий брился и спрашивал, хватит ли холодца на шестерых.

Через минуту вошла Лена.

— Мам, ты правда хотела уехать, не попрощавшись?

— Я собиралась попрощаться после ужина.

— Это не похоже на тебя.

— Что именно?

— Всё. Поезд, одна, гостиница. Ты же даже в санаторий с тётей Ниной не поехала.

Вера застегнула боковой карман.

— Потому что у твоего отца тогда была операция.

— Это было шесть лет назад.

— Да.

Лена села на край кровати.

— А потом?

— Потом ты вышла из декрета, и мы забирали Тасю. Потом Антон строил дом. Потом у папы смены выпадали на мои отпуска. Всегда было что-то нормальное и важное.

— Почему Псков?

Вера достала из путеводителя старую открытку. На ней была крепостная стена, тёмная река и крошечные люди на набережной.

— Эту открытку мне прислала однокурсница в восемьдесят пятом. Я повесила её над столом в общежитии. Думала, съезжу после диплома.

— И сорок лет собиралась?

— Сорок один.

Лена осторожно провела пальцем по краю открытки.

— Папа знает?

— Знал. Мы собирались вдвоём на двадцатилетие свадьбы. Потом у него сломалась машина. На тридцатилетие он сказал, что лучше поедем к морю, но не поехали никуда. Весной я предложила октябрь. Он ответил, что в Пскове холодно.

— Там и правда холодно.

— Я купила тёплый свитер.

В дверях появился Геннадий.

— Значит, всё подсчитано, — сказал он. — И сколько лет я тебе помешал тоже.

— Я не считала.

— Сорок один назвала без запинки.

— Это год на открытке.

— Конечно.

Он ушёл. В столовой задвигались приборы. Антон говорил слишком бодро, предлагая попробовать картошку, Тася просила передать хлеб, но никто не ел как обычно.

Вера надела серый свитер и вернулась к столу. Её тарелка стояла на месте, билет лежал рядом. Геннадий положил себе картошку и разрезал кусок мяса на мелкие ровные части.

— Доедим спокойно, — сказал он. — Потом отвезу тебя.

— Я не просила.

— Я услышал.

— Пап, — вмешалась Лена, — может, не сейчас?

— А когда? Она через три часа уезжает.

Антон отложил вилку.

— Это я попросил перенести ужин. Если что, ругайте меня.

— Тебя вызвали на работу, — сказала Вера. — Ты спросил отца, можно ли в пятницу. Он решил за двоих.

— Я думал, вы разговариваете.

— Мы разговариваем, — ответил Геннадий.

Тася подняла голову.

— Дед, а ты знал про билет?

— Про билет — нет.

— А про Псков?

Геннадий посмотрел на внучку.

— Она много куда хотела.

— Это не ответ.

Лена тихо сказала дочери:

— Тась, не лезь.

— А чего? Вы все спрашиваете бабушку, кто там будет, как будто одной ехать нельзя. А дедушку никто не спрашивает, почему он поставил её стул у кухни.

Геннадий покраснел.

— Потому что она сама всегда там садится.

— Нет, — сказала Вера. — Я всегда там оказываюсь.

Тишина получилась неловкой, взрослой. Тася первой отвела глаза.

Вера взяла вилку и попробовала картошку. Она была пересолена: Геннадий дважды добавлял соль, пока рассказывал по телефону бывшему напарнику, как теперь станет жить без будильника.

— Есть невозможно, — сказал он и отодвинул тарелку.

— Можно не есть.

— Вот и поговорили.

Он встал, вышел в прихожую и громко открыл шкаф с куртками.

— Куда ты? — спросила Лена.

— Машину прогрею.

— До электрички два часа.

— В пятницу пробки.

Вера доела один кусок. Потом стала собирать со стола пустые тарелки.

Антон поднялся.

— Мам, оставь.

— Не люблю, когда засыхает.

— Я уберу.

— Ты не знаешь, куда ставить салатницы.

— Покажешь один раз.

Вера чуть не ответила: «Ближе к мойке, на нижнюю полку». Вместо этого положила тарелки обратно.

— Найдёшь.

Антон собрал посуду неловкой стопкой. Лена взяла салатницы. Тася понесла на балкон торт и вернулась с кремом на рукаве.

Никто не справлялся красиво. Одна тарелка выскользнула в раковину и треснула по краю.

— Это из сервиза, — сказала Лена.

— Теперь будет одиннадцать, — ответила Вера.

Вера стоит у переставленного стула во время семейного ужина

В машине Геннадий включил обогрев на полную. Дворники размазывали мелкий дождь по стеклу.

Вера поставила рюкзак между ног. На заднем сиденье лежал подаренный мужу плед с эмблемой автоколонны и бумажный пакет с двумя кружками. Коллеги подписали одну «Заслуженный отдых», вторую — «Теперь точно выспишься».

— Плед возьми, — сказал Геннадий. — В поезде дует.

— Там выдают бельё.

— Плед не бельё.

Она взяла плед. В такое время года в электричке могло быть холодно.

Пять минут они ехали молча.

— Ты хоть гостиницу проверила? — спросил он.

— Проверила.

— От вокзала как доберёшься?

— Пешком двенадцать минут.

— Ночью?

— Поезд приходит утром.

— Документы отдельно держи.

— Гена, я езжу в Москву одна.

— Москва — не Псков.

— В Москве тоже умеют воровать документы.

Он сжал руль.

— Я не знаю, что говорить. Всё, что говорю, звучит будто я тебе отец.

— Ты и дома часто говоришь так же.

— А ты дома часто делаешь вид, что тебе ничего не надо.

— Я говорила про поезд.

— Не про поезд. Про то, что тебе плохо с нами.

Вера повернулась к нему.

— Мне не плохо с вами. Мне тесно в месте, которое вы мне оставили.

— У кухонной двери?

— Не только.

На переезде зажёгся красный. Перед ними стояли четыре машины. За мокрыми стёклами проносилась длинная электричка.

Геннадий выключил радио.

— Когда меня сегодня провожали, начальник сказал: «Теперь жена тебя быстро пристроит». Все засмеялись. Я тоже.

— Я никого не собиралась пристраивать.

— А я вдруг представил понедельник. Ты уйдёшь в поликлинику, в магазин, к Тасе, а я сижу и не знаю, зачем встал.

Вера не ожидала этого признания. Геннадий тридцать семь лет вставал в пять сорок, зимой прогревал автобус до рассвета, знал все объезды между Мытищами и Сергиевым Посадом. Дома он никогда не говорил, что боится понедельника.

— Поэтому ты перенёс ужин?

— Хотел, чтобы первый вечер был не пустой.

— Можно было сказать.

— Можно.

Шлагбаум поднялся.

— А ты могла сказать: «Я всё равно уеду», — добавил он.

— Могла. Но знала, что начнётся: гостиница, погода, как я дойду, кто там будет. Мне хотелось хоть один раз не защищать собственный план.

— Получилось. За столом при всех.

— Билет из папки достал ты?

Геннадий помолчал.

— Увидел, когда искал гарантию на чайник.

— И положил под тарелку?

— Хотел спросить после первого тоста.

— Почему под тарелку?

— Чтобы не потерялся.

Вера рассмеялась коротко и сердито.

— Ты положил мой билет под мою тарелку, переставил мой стул и решил, когда спросишь.

— Звучит плохо.

— Потому что было плохо.

Он кивнул и больше не спорил.

На станции Геннадий нашёл место на парковке. Вера надела рюкзак. Плед не поместился, пришлось нести его под мышкой.

— Я до вокзала довезу, — сказал он.

— Нет. Если поедешь, опоздаешь к своим же гостям.

— Они уже разошлись, наверное.

— Тем более возвращайся.

— Позвони, когда сядешь.

— Напишу.

— Вера.

Она держала дверь открытой.

— Что?

— Я правда не помнил даты. Не притворялся.

— Я знаю.

— От этого лучше?

— Нет.

Она закрыла дверь и пошла к платформе. Геннадий не тронулся, пока турникеты не скрыли её серый свитер.

В электричке Вера нашла место у окна и расстелила плед на коленях. Телефон дрожал почти без перерыва.

Лена написала: «Прости. Я увидела твоё сообщение, но внесла в календарь только папин ужин».

Антон прислал фотографию треснувшей тарелки и подпись: «Салатницы нашёл. Тарелка не выжила».

Тася отправила снимок стола после уборки. На месте у кухонной двери стоял пустой стул.

От Геннадия сообщений не было.

На Ленинградском вокзале Вера купила чай и долго искала нужную платформу, хотя номер был на табло. В купе ехали мать с десятилетним мальчиком и женщина её возраста в красной шапке. Женщина сразу предложила поменяться полками, потом увидела, что у Веры нижняя, и засмеялась.

— Привычка. Всю жизнь кого-нибудь устраиваю.

Вера тоже засмеялась.

Когда поезд тронулся, пришло сообщение от Геннадия: «Доехала?»

Она написала: «Поезд отправился».

Три точки появлялись и исчезали. Наконец он ответил: «Хорошей дороги. Я в понедельник сам найду, зачем вставать».

Вера прочитала дважды. Потом убрала телефон.

Вера едет одна в ночном поезде

Псков встретил её прозрачным холодом и запахом реки. В семь утра на площади перед вокзалом продавали кофе, таксисты курили у машин, а по мокрому асфальту перекатывались жёлтые листья.

До гостиницы оказалось не двенадцать минут, а двадцать семь. Вера дважды свернула не туда, натёрла пятку и пожалела, что не взяла Геннадиеву маленькую аптечку. Потом вспомнила, что положила пластырь в кошелёк сама.

Номер ещё не был готов. Она оставила рюкзак и пошла к реке.

На открытке крепостная стена стояла над тёмной водой без машин, рекламных щитов и металлических ограждений. В жизни рядом гудел автобус, рабочие меняли плитку, ветер переворачивал капюшон.

Вера дошла до стены и достала открытку. Ракурс не совпадал. Она прошла дальше, спустилась по скользким ступеням, снова поднялась.

Место нашлось возле низкого парапета.

Она попросила прохожую сфотографировать её. На снимке волосы лезли в лицо, серый свитер выбился из-под куртки, а стена оказалась обрезана.

Раньше Вера попросила бы переснять.

Теперь поблагодарила.

Она отправила фотографию в семейный чат. Тася ответила первой: «Бабушка, ты там настоящая». Лена поставила сердце. Антон спросил, не развалилась ли стена от ветра.

Геннадий ничего не написал.

Днём Вера зашла в музей, съела в кафе рыбный пирог и уснула в номере, не разобрав рюкзак. Проснулась в темноте от звонка.

— Ты где? — спросил Геннадий.

— В гостинице.

— Я не в смысле адреса.

— На кровати.

— А. Хорошо.

Они замолчали.

— Как ужин? — спросила Вера.

— Картошку выбросили. Мясо доели. Торт Тася забрала.

— Холодец?

— Лена убрала в холодильник перед уходом.

— Всё?

— Часть Антону отдали.

— На среднюю полку?

— Не командуй.

— Сам спросишь, если надо.

Он усмехнулся.

— Я сегодня ходил в гараж. Там Славка меня уже в домино записал.

— Хочешь?

— Не знаю. Сходил один раз. Проиграл.

— Значит, есть зачем вставать.

— Вера, не начинай красивый разговор. Я просто рассказываю.

— Хорошо.

— И ещё я стул переставил.

Она закрыла глаза.

— Куда?

— Пока в прихожую. Не знаю, куда правильно.

— Нет правильного места.

— Вот и я так подумал.

На следующий день дождь прекратился. Вера поехала на автобусе в Изборск, опоздала на обратный рейс и час ждала следующий на холодной остановке. Она не чувствовала себя ни свободной героиней, ни несчастной женой. У неё замёрзли ноги, разрядился телефон, а купленный магнит треснул в кармане.

В гостинице она склеила его прозрачным пластырем.

В понедельник Лена позвонила по видеосвязи.

— Мам, папа сварил гречку.

— Молодец.

— Не молодец. На две недели.

В кадре появился Геннадий с кастрюлей.

— У тебя кружка на верхней полке или в сушилке?

— Какая?

— С синей каймой.

— Зачем тебе моя кружка?

Он пожал плечами.

— Чай пить.

Вера хотела сказать, что синяя кружка стоит за банкой кофе. Потом увидела: Геннадий держит телефон прямо перед открытым шкафом, но не просит подсказать. Он показывает ей место.

— Возьми белую, — сказала она. — Синяя моя.

— Понял.

Лена перевела камеру на себя.

— Мам, во вторник тебя встретить?

— Я доеду.

— Я не из вежливости. У меня выходной, и я хочу.

— Тогда встреть.

Геннадий из кухни спросил:

— А мне можно?

Вера посмотрела на его плечо в краю кадра.

— Можно. Только не надо приезжать двумя машинами.

Геннадий встречает Веру на утренней платформе

Во вторник поезд пришёл в половине седьмого утра. На платформе стояли Геннадий и Лена. У мужа в руках был бумажный стакан кофе, у дочери — пакет с яблоками, будто Вера возвращалась из больницы.

— Яблоки зачем? — спросила она.

— Папа сказал, в поезде не кормят.

— Я сказал взять что-нибудь, — возразил Геннадий.

Лена обняла мать.

Геннадий не полез к рюкзаку. Спросил:

— Понести?

— Понеси плед.

Он взял свёрток.

Дома на столе стояла огромная кастрюля гречки. Стул Веры был в прихожей, как он и говорил. На полу возле стола тянулась светлая царапина.

— Что случилось? — спросила Вера.

— Пытался повернуть стол, — сказал Геннадий. — Один. Решил, если короткой стороной к кухне, всем будет одинаково далеко.

— И?

— Застрял в дверях. Антона вызвал.

— Получилось?

— Нет. Зато он сказал, что на следующей неделе придёт с инструментом.

Вера провела пальцем по царапине.

— Линолеум жалко.

— Тарелку тоже.

Они позавтракали втроём. Лена ушла первой. Геннадий сел у кухонной двери, Вера — у окна. Между ними стояла гречка, солёная так, что после первой ложки оба потянулись к воде.

— Есть невозможно, — сказала Вера.

— Можно не есть.

Она посмотрела на него. Он тоже понял, что повторил её пятничные слова, и засмеялся.

— В домино сегодня пойдёшь? — спросила она.

— После обеда.

— А утром?

— Хочу доехать до автоколонны, забрать инструменты. Потом зайду в бассейн расписание посмотреть.

— Ты плавать не любишь.

— Я ещё не решил, что не люблю.

Он убрал чашки в раковину, оставив гречку на столе.

— В воскресенье дети придут, — сказал он. — Лена уже спросила, свободны ли мы.

Вера подняла брови.

— Так и спросила?

— Дословно. Я ответил только за себя.

В воскресенье Антон принёс отвёртку, мебельные подпятники и переставил стол на двадцать сантиметров. Повернуть его не удалось: мешал старый буфет. Тогда Тася расставила стулья и села возле кухонной двери.

— Я сегодня здесь, — объявила она. — Мне ближе за тортом.

— Торт после горячего, — сказала Лена.

— Это ты за себя решила или за всех? — спросил Антон.

Лена бросила в него салфеткой.

Вера выбрала место у окна. Геннадий поставил перед ней тарелку и положил рядом склеенный магнит, который она привезла из Пскова.

— На холодильник? — спросил он.

— Потом.

За ужином говорили о Тасиной контрольной, Антоновой стройке и человеке из автоколонны, который на пенсии стал разводить перепёлок. Никто не произнёс слов «личное пространство» и «новая жизнь». Геннадий дважды встал за чайником и один раз перепутал сахарницу с солонкой.

Когда хлеб закончился, Вера по привычке отодвинула стул.

Геннадий тоже поднялся.

Они замерли.

— Я ближе, — сказал он.

На самом деле ближе была Тася. Она молча передала корзинку через стол.

Вера взяла ломтик и осталась сидеть.

После ужина магнит занял место на холодильнике рядом с расписанием бассейна и листком, где Лена написала даты ноябрьских выходных. Внизу оставалась пустая строка.

Вера вписала туда следующую поездку — пока без даты. Геннадий прочитал название города.

— Тоже с открытки?

— Нет. Этот сама выбрала.

Из кухни позвала Тася:

— Бабушка, куда ставить салатницу?

Вера посмотрела на Геннадия.

— Найдёте, — ответила она.

И не встала.