Сначала я увидела чемодан.
Он стоял за порогом, на лестничной площадке. С одного колеса натекла небольшая лужица. Лена держалась за ручку так крепко, будто я могла закрыть дверь и ей пришлось бы сразу уходить.
— Мам, я развелась. Только не начинай.
У меня в руках было кухонное полотенце. Я зачем-то сложила его пополам.
— Когда?
— Официально — в июне.
Было второе октября.
Я посмотрела на её мокрые плечи, на волосы, прилипшие к щеке.
— А сейчас что случилось?
Лена чуть отодвинула чемодан от двери.
— Можно я переночую? Завтра что-нибудь придумаю. Я работаю, мам. С деньгами разберусь. Мне просто на сегодня.
— Заноси. Пол вытру.
Она переступила порог и сразу стала расстёгивать куртку.
— Только Вадиму не звони.
Я уже думала ему позвонить.
Телефон лежал на тумбочке, возле квитанций. Я подвинула его, освобождая место для её сумки.
— Сначала разуйся.
В тот вечер я собиралась разобрать летнюю обувь. В прихожей стояли открытые коробки, на батарее сохли стельки. Отопление уже дали, но возле окна на кухне всё равно тянуло, и я сидела там в старой кофте поверх футболки.
Лена сняла ботинки и поставила их носами к стене. Так она делала ещё в школе, когда приходила с мокрыми ногами и надеялась, что я не замечу.
Ей было тридцать четыре.
Я пошла разогревать суп.
— Не надо, я не голодная.
— Хорошо.
Выключила газ. Через минуту опять включила — для себя.
За столом дочь обхватила ладонями чашку. На безымянном пальце кольца не было. Я пыталась вспомнить, было ли оно в августе, когда она приезжала на мой день рождения.
Не вспомнила.
Зато помнила, что Вадим тогда не приехал. Срочный заказ, объяснила Лена. Работает даже по воскресеньям.
Я ещё передала ему с Леной два куска пирога.
— В феврале мы разъехались, — сказала она.
Я села напротив.
— В феврале?
— Да.
— А на Восьмое марта…
— Цветы я заказала.
На открытке было написано: «Любимой маме от Лены и Вадима». Я поставила её за стекло серванта.
Лена смотрела на чашку.
— Он не просил. Я сама.
Я хотела спросить про июль, про день рождения, про наш разговор на прошлой неделе. Тогда дочь сказала, что они выбирают стиральную машину.
Все восемь месяцев вдруг разом оказались у меня на кухне.
— Где ты жила?
— Комнату снимала. Недалеко от работы.
— А сегодня?
— У хозяйки дочь возвращается. Она предупреждала ещё в августе. Я другую нашла, но там только с понедельника можно въехать.
— И где ты собиралась быть до понедельника?
— У Наташи. У неё ребёнок заболел. Неудобно сейчас.
Я подвинула сахарницу. Лена отодвинула её обратно: чай она давно пила без сахара.
— Почему ты мне не сказала?
— Мам, я сейчас не могу всё по порядку.
— Я не про порядок. Восемь месяцев, Лен.
Она поставила чашку.
— Знаю.
Мне стало обидно. Я понимала, что ей сейчас тяжелее, но всё равно думала: почему она не пришла ко мне?
Вадим знал. Наташа знала. Какая-то хозяйка комнаты знала, что моя дочь вечером возвращается одна, стирает носки в чужой ванной, простужается.
А я отправляла ей рецепты на двоих.
— Я бы тебе помогла.
— Я знаю.
— Тогда не понимаю.
Лена долго молчала. На лестнице хлопнула дверь, загудел лифт. Она повернула голову на звук, словно ждала кого-то ещё.
— Ты всем говорила: «Хоть за младшую я спокойна».
Я открыла рот и не сразу нашла, что ответить.
Говорила.
Старшая, Ира, давно растила сына одна. Я за неё переживала и умудрялась сообщать об этом даже тогда, когда она звонила рассказать что-нибудь хорошее.
А Лена была устроена. Муж, работа, отпуск раз в год. Вадим приезжал с цветами, чинил мне дверцу шкафа, сам замечал, что пора поменять лампочку.
Я любила рассказывать о нём соседке.
— Но я же не имела в виду…
— Я понимаю, что ты имела в виду. Что у меня всё хорошо. И тебе можно хоть за меня не бояться.
Она потёрла большим пальцем ручку чашки.
— Я всё думала: скажу, когда сниму нормальную квартиру. Когда перестану реветь. Когда смогу объяснить спокойно, чтобы ты не переживала. А потом ты звонила и спрашивала: «Как вы?» Я отвечала: «Нормально». И уже опять не знала, с чего начать.
Я вспомнила тот пирог. Как тщательно укладывала куски в контейнер, чтобы крем не прилип к крышке.
Захотелось спросить, кому она его отдала.
Я прикусила язык.
— А что у вас произошло?
Лена пожала плечами.
— Мы дома почти не разговаривали. Про покупки, про счета — да. Он мог вечером спросить, почему я молчу. Я начинала рассказывать, а он уже смотрел в телефон. Потом я перестала начинать.
— Может, он просто уставал?
Она опустила глаза.
Я услышала себя, но не остановилась.
— Одиннадцать лет всё-таки. Может, вам ещё можно…
Лена взяла телефон.
Быстро, привычно — так берут вещь, которую заранее положили поближе.
— Ты что?
— Посмотрю, где переночевать.
— Лен, я не выгоняю.
— Я знаю. Я просто сегодня не могу доказывать, что мне там было плохо.
Пальцы у неё дрожали. Она дважды нажала не туда и закрыла экран ладонью.
Я сидела напротив собственной дочери и объясняла ей, что чувствовал человек, которого здесь даже не было.
— Положи, — сказала я.
Она не положила.
— Я сейчас глупость сказала. Про «ещё можно».
Лена смотрела на меня настороженно.
— Не надо мне ничего доказывать. И рассказывать сегодня тоже не надо.
Я встала и достала из шкафа глубокую тарелку.
— Суп будешь?
Она кивнула.
Я налила немного, поставила хлеб. Лена ела медленно, обжигаясь, хотя я предупредила. Потом сама взяла половник и добавила.
Только тогда я заметила, как сильно она устала.
После ужина дочь вымыла за собой тарелку и протёрла раковину. Спросила, куда убрать чашку.
— Лен, ты знаешь куда.
— Вдруг переставила.
Чашки стояли на той же полке, что и двадцать лет назад.
В маленькой комнате я сняла с дивана коробку с нитками, стопку полотенец и сумку, которую всё собиралась отнести в ремонт. Лена осталась возле двери.
— Я утром рано уйду. Ты не вставай.
— Во сколько тебе на работу?
— Завтра суббота, мам.
— Точно.
Я потянула диван на себя. Механизм заело.
— С той стороны приподнять надо, — сказала дочь.
Мы взялись вдвоём, и диван раскрылся с таким грохотом, что обе вздрогнули.
— Всё ещё этот звук, — сказала Лена.
— А куда он денется.
Она впервые за вечер улыбнулась.
В шкафу было чистое бельё. Я достала комплект с мелкими синими цветами и подушку.
— Ты же без этой подушки не засыпаешь, — сказала Лена.
— Теперь засыпаю. Себе другую купила, а эту оставила.
Она взяла наволочку и стала искать угол.
Я хотела сказать, что всё наладится. Что она ещё молодая. Что встретит хорошего человека.
Вместо этого спросила:
— Лампу оставить?
— Оставь.
Уже в дверях дочь позвала:
— Мам. Ты на меня не обиделась?
Я вернулась и села на край дивана.
— Сначала обиделась.
Лена опустила наволочку на колени.
— А сейчас?
— Сейчас думаю, сколько раз спрашивала про Вадима. Как у него работа, когда отпуск. А про тебя — как будто ты к нему прилагалась.
— Ты спрашивала про меня.
— Наверное. Только ответ заранее знала.
В комнате было тихо. Из кухни доносился стук часов.
— Я хотела, чтобы ты не волновалась, — сказала она.
— Я всё равно буду. Только лучше уж знать, что с тобой на самом деле.
Лена провела рукой по простыне, разглаживая складку.
— Ире пока не говори, ладно? Я сама.
— Ладно.
Наутро я проснулась раньше дочери. Прикрыла кухонную дверь, достала сковородку — и убрала. Сварила себе кашу.
Лена вышла около десяти, в старой футболке, которую когда-то оставила у меня для ночёвок.
— Я вещи вчера не разобрала, — сказала она.
— В комоде верхний ящик пустой.
— Мне же только до понедельника.
Я размешала кашу.
— Если хочешь в понедельник — поедешь. Если захочешь остаться дольше, останешься. Только реши, как тебе удобнее до работы добираться. Отсюда всё-таки далеко.
Лена села.
Мы посмотрели расписание электричек. Оказалось, утром есть подходящая, почти без остановок. Потом долго спорили, сколько идти от станции до её офиса.
Это был обычный разговор. Про дорогу, будильник и то, где вечером покупать хлеб.
После вчерашнего я была ему рада.
В понедельник Лена съездила посмотреть новую комнату. Вернулась с пакетом яблок.
— Там кухня без окна, — сказала она. — И ещё двое живут. По телефону я как-то не так поняла.
Я разрезала яблоко. В середине оказалось коричневое пятно.
— А у тебя тут светло, — добавила дочь.
— Тут южная сторона.
— Можно я до конца месяца побуду? Поищу спокойно.
— Можно.
— На продукты будем пополам.
— Договоримся.
Я вырезала серединку и протянула ей половинку.
Первые дни мы снова учились жить рядом. Я забывала, что Лена теперь пьёт кофе без молока. Она оставляла на стиральной машине вещи, которые нельзя было стирать с моими полотенцами.
Однажды я спросила, почему она так поздно. Дочь замерла в прихожей.
— Я с Наташей ужинала.
— Я суп на плите оставила. Не знала, убирать или нет.
Она выдохнула.
— В следующий раз напишу.
— Хорошо.
В четверг я вернулась из магазина и услышала, как Лена разговаривает по телефону.
— Ир, у меня новости. Только ты сначала дослушай.
Я тихо прошла на кухню и закрыла дверь.
А в пятницу она снова позвонила в звонок.
Стояла на площадке с сумкой через плечо. Без чемодана. Волосы растрепал ветер, на воротнике пальто застрял жёлтый лист.
— А ключи? — спросила я.
— Со мной.
Она достала связку. На кольце всё ещё болталась маленькая синяя рыбка, которую мы купили ей перед первым курсом.
— Я думала, ими уже нельзя.
Я взялась за ручку двери, чтобы она не закрылась.
— Замок тот же, Лен.
Дочь посмотрела на ключ, потом на меня. Убрала его в карман и вошла.
