— Мам, чьи это ботинки?
Алёна остановилась в прихожей так резко, что пакет с мандаринами ударился о стену.
У двери стояли мужские ботинки.
Большие.
Тёмно-коричневые.
С каплями октябрьского дождя на носах.
Не отцовские.
Отцовские восемь лет лежали в коробке на антресолях, пока Татьяна Павловна прошлой весной наконец не отнесла их в храм.
— Мам?
Из кухни донёсся смех.
Мужской.
Алёна медленно сняла куртку.
На кухне мать сидела за столом напротив незнакомого мужчины лет шестидесяти с небольшим.
На столе стояли две чашки, тарелка с шарлоткой и баночка мёда.
Мужчина как раз что-то рассказывал, а Татьяна Павловна смеялась.
Не улыбалась вежливо.
Не кивала.
Смеялась так, что морщинки возле глаз собрались веером.
Алёна давно не видела её такой.
И почему-то именно это её сразу разозлило.
— О, Алёнка, — сказала мать. — А ты чего без звонка?
— Я рядом была.
Мужчина поднялся.
— Добрый вечер.
— Добрый.
Татьяна Павловна вытерла ладони о фартук.
— Знакомьтесь. Это Виктор Сергеевич.
Мужчина улыбнулся.
— Просто Виктор.
Алёна посмотрела на мать.
— А кто это?
Татьяна Павловна слегка приподняла брови.
— Я же сказала. Виктор.
— Мам.
— Что?
Виктор быстро понял, что оказался лишним.
— Таня, я тогда пойду.
— Ты же чай не допил.
— Допью в следующий раз.
Он взял с подоконника серую куртку.
Алёна заметила, что мать проводила его до двери.
И ещё заметила, как он тихо сказал ей:
— Не переживай.
А мать ответила:
— Я не переживаю.
Это тоже почему-то задело.
Как будто у них уже были свои фразы.
Свои разговоры.
Своя жизнь, о которой Алёна ничего не знала.
Дверь закрылась.
Татьяна Павловна вернулась на кухню.
— Мандарины принесла?
— Мам, кто он?
— Алён, ты уже третий раз спрашиваешь.
— Ты понимаешь, о чём я.
Мать села.
— Понимаю.
— И?
— Мы встречаемся.
Алёна даже не сразу нашлась.
— В смысле?
— В самом обычном.
— Давно?
— Четыре месяца.
— Четыре месяца?
— Да.
— И ты мне ничего не сказала?
— Не сказала.
— Почему?
Татьяна Павловна посмотрела на дочь.
— Потому что знала, что ты сейчас начнёшь.
— Что я начну?
— Вот это.
— Что «это»?
— Проверку.
Алёна почувствовала, как внутри поднимается знакомое раздражение.
— Мам, тебе шестьдесят два года.
— Спасибо, что напомнила.
— Я не про возраст.
— А прозвучало именно так.
— Я просто не понимаю, почему ты скрывала.
— Потому что это моя личная жизнь.
Алёна замолчала.
Это словосочетание рядом со словом «мама» показалось ей почти неправильным.
Личная жизнь.
У мамы.
После папы.
Она тут же разозлилась на себя за эту мысль.
Но мысль уже появилась.
— Где вы познакомились?
— В библиотеке.
— В библиотеке?
— Представь себе.
— И что он там делал?
— Книги читал, Алёна. Это библиотека.
— Мам, я серьёзно.
— И я серьёзно. Была встреча с краеведом. Он сел рядом. Потом пошёл дождь, у меня не было зонта. Виктор проводил меня до остановки.
— И всё?
— Нет. Потом мы выпили кофе.
— В тот же день?
— На следующий.
— У него семья есть?
Татьяна Павловна вздохнула.
— Был женат. Жена умерла пять лет назад. Сын живёт в Казани. Внуку девять.
— Работал кем?
— Электриком.
— Сейчас?
— На пенсии. Иногда подрабатывает.
— Квартира?
Мать посмотрела на неё внимательнее.
— Что квартира?
— У него своя?
— Алёна.
— Я просто спрашиваю.
— Вот поэтому я и молчала.
— Почему? Нормальный вопрос.
— Нет. Нормальный вопрос — нравится ли он мне.
Алёна открыла рот.
И закрыла.
Мать встала и начала убирать чашки.
— А тебе, значит, первым делом интересно, где он прописан.
— Мам, сейчас полно всяких историй.
— Каких?
— Люди знакомятся, входят в доверие, потом деньги, квартиры…
Татьяна Павловна поставила чашку в раковину.
Очень аккуратно.
— Ты думаешь, я совсем дура?
— Я этого не говорила.
— Зато спросила про квартиру раньше, чем спросила, хорошо ли мне.
Алёна не нашлась, что ответить.
Потому что это была правда.
Она забрала пакет с мандаринами из прихожей.
Поставила на стол.
— Я просто волнуюсь.
— Я знаю.
— Тогда почему ты злишься?
Татьяна Павловна помолчала.
— Потому что ты волнуешься так, будто я перестала быть взрослым человеком.
Алёна хотела возразить.
Но мать уже отвернулась к окну.
На стекле блестели капли.
Во дворе ветер гонял по асфальту жёлтые листья.
— Папа умер восемь лет назад, — тихо сказала Татьяна Павловна.
Алёна напряглась.
— Я знаю.
— Я три года до этого почти не отходила от него.
— Мам, зачем ты сейчас…
— Затем. После него я помогала тебе с Максимом. Потом у тебя был развод. Потом ты меняла работу. Потом Максим пошёл в школу.
Она повернулась к дочери.
— И всё это время вы говорили мне: «Мам, тебе надо жить для себя».
Алёна опустила глаза.
— Говорили.
— Так вот. Я начала.
Она улыбнулась.
Без злости.
— И почему-то выяснилось, что вы имели в виду что-то другое.
Алёна ушла через двадцать минут.
По дороге домой она сердилась.
На Виктора.
На маму.
На себя.
Особенно на себя.
Потому что в разговоре мать ни разу не сказала ничего обидного.
А Алёна всё равно чувствовала себя так, будто у неё что-то отнимают.
Через два дня позвонил Максим.
Ему было пятнадцать.
— Мам, ты бабушке ничего не говорила про субботу?
— А что в субботу?
— Они с дядей Витей едут в Суздаль.
Алёна чуть не переспросила: «С каким дядей Витей?»
Но вовремя остановилась.
— Откуда ты знаешь?
— Бабушка сказала.
— Тебе сказала?
— Ну да.
— А мне нет.
Максим помолчал.
— Может, потому что ты начинаешь допрос?
— Максим!
— Что? Я просто говорю.
— Тебе пятнадцать.
— А тебе тридцать восемь.
— И?
— Ничего.
В трубке послышалась улыбка.
— Ты сегодня домой во сколько?
— К семи.
— Пиццу закажем?
— Закажем.
Он отключился.
Алёна ещё минуту смотрела на телефон.
Получалось, что мать рассказала о Викторе внуку раньше, чем дочери.
Это было почти смешно.
Если бы не было так обидно.
Вечером она всё-таки спросила Максима:
— Ты давно его знаешь?
— Кого?
— Дядю Витю.
— Месяца два.
— И молчал?
— А что я должен был сказать?
— Например: «Мам, у бабушки мужчина».
Максим подавился пиццей.
— Господи, мам.
— Что?
— Ты так говоришь, как будто у неё в шкафу крокодил.
Алёна рассмеялась.
Против воли.
— И как он тебе?
Максим пожал плечами.
— Нормальный.
— Это всё?
— А что ещё?
— Не знаю. Как разговаривает? Что делает?
— В шахматы играет хуже меня.
— Максим.
— Ну правда.
Он взял ещё кусок.
— Он бабушке полку повесил. Потом мы втроём ходили за шавермой.
— Втроём?
— Ага.
— Когда?
— Ты была на конференции.
Алёна почувствовала новый укол.
Но теперь уже поняла, что дело не в Викторе.
Её раздражало, что жизнь матери происходила без неё.
И это было странно.
Потому что свою собственную жизнь Алёна от матери защищала очень тщательно.
— Бабушка с ним счастливая, — вдруг сказал Максим.
Алёна посмотрела на сына.
— С чего ты взял?
Он пожал плечами.
— Она смеётся.
Алёна вспомнила кухню.
Две чашки.
Шарлотку.
Материнский смех.
И поняла, что именно это заметила в тот вечер первой.
Не ботинки.
Не незнакомого мужчину.
А то, как мать смеялась.
В субботу Алёна позвонила сама.
— Вы уже уехали?
— Уже во Владимирской области.
— Погода?
— Дождь.
— Весело.
— Очень.
На заднем плане Виктор сказал:
— Скажи, что у нас ещё термос протёк.
Мать засмеялась.
— У нас ещё термос протёк.
— Слышу.
Алёна улыбнулась.
— Мам…
— Что?
Она хотела спросить:
«Он точно нормальный?»
Хотела спросить:
«Вы где ночуете?»
Хотела спросить:
«У него правда своя квартира?»
Но вместо этого сказала:
— Тебе хорошо?
На том конце стало тихо.
Потом мать ответила:
— Да.
И почему-то именно от этого короткого «да» Алёне стало легче.
Через неделю Виктор сам ей позвонил.
Алёна увидела незнакомый номер и ответила не сразу.
— Алёна?
— Да.
— Это Виктор.
Она села.
— Что случилось?
— Ничего.
— А почему вы звоните?
Он помолчал.
— Таня сказала, что вы беспокоитесь.
Алёна почувствовала раздражение.
— Она вам пожаловалась?
— Нет.
— Тогда зачем звоните?
— Хотел сказать, что я не собираюсь переезжать в её квартиру.
Алёна замерла.
— Я такого не говорила.
— Не говорили.
— Тогда…
— Но думали.
Она покраснела.
К счастью, он этого не видел.
— У меня есть своя квартира, — продолжил Виктор. — Небольшая, но мне хватает. Деньги у Тани я не беру. Наоборот, ругаемся, кто платит за кофе.
— Я не просила отчёт.
— Знаю.
— Тогда зачем?
Он вздохнул.
— Потому что не хочу, чтобы из-за меня вы с матерью перестали нормально разговаривать.
Алёна молчала.
— Мне от неё ничего не нужно, — сказал Виктор. — Мне с ней хорошо. И, кажется, ей со мной тоже.
— «Кажется»?
— Она человек строгий. Всё приходится уточнять.
Алёна неожиданно рассмеялась.
Виктор тоже.
И напряжение немного спало.
— Хорошо, — сказала она.
— Что хорошо?
— Ничего. Просто хорошо.
Они попрощались.
Но после разговора Алёне стало не легче.
Стало стыдно.
Потому что незнакомый мужчина оказался деликатнее её.
В воскресенье она приехала к матери.
На этот раз позвонила в дверь.
Хотя ключ у неё был.
Татьяна Павловна открыла почти сразу.
— Ты чего звонишь? Ключ потеряла?
— Нет.
— Тогда?
Алёна пожала плечами.
— Решила не врываться в личную жизнь.
Мать посмотрела на неё.
Потом рассмеялась.
— Проходи.
Виктора не было.
Они сели на кухне.
На том самом месте, где неделю назад стояли две чашки.
Теперь чашек снова было две.
Только обе женские.
— Я поговорила с Виктором, — сказала Алёна.
Татьяна Павловна нахмурилась.
— Он тебе звонил?
— Да.
— Вот ведь… Я ему не просила.
— Мам, не ругай его.
— А я и не ругаю.
— Ругаешь уже глазами.
Мать фыркнула.
— Что сказал?
— Что у него есть квартира.
Татьяна Павловна покачала головой.
— Господи.
— И что денег у тебя не берёт.
— Алёна.
— И что вы ругаетесь из-за кофе.
Мать закрыла лицо рукой.
— Какой стыд.
— Мне было стыднее.
Татьяна Павловна посмотрела на дочь.
— Почему?
Алёна долго мешала ложкой чай.
Хотя сахар давно растворился.
— Я поняла, что дело не в квартире.
— А в чём?
Она посмотрела на мать.
— В папе.
Татьяна Павловна ничего не сказала.
— Мне почему-то казалось…
Алёна замолчала.
— Что?
— Что если у тебя появится кто-то другой, то это как будто значит, что папа закончился.
Мать очень долго смотрела на неё.
Потом протянула руку и накрыла её ладонь.
— Папа закончился восемь лет назад, Алён.
Дочь вздрогнула.
— Мам.
— Подожди.
Татьяна Павловна сжала её руку.
— Его жизнь закончилась. Не наша любовь к нему. Не память. Не то, что между нами было.
Она помолчала.
— Но если вместе с ним должна была закончиться и моя жизнь, тогда это уже не любовь.
Алёна опустила глаза.
— Я знаю.
— Теперь знаешь.
— Наверное.
Татьяна Павловна улыбнулась.
— И этого пока достаточно.
Они выпили чай.
Поговорили про Максима.
Про работу.
Про то, что на следующей неделе обещают первый мокрый снег.
И только перед уходом Алёна спросила:
— А вы серьёзно?
— Кто?
— Вы с Виктором.
Мать задумалась.
— А что значит серьёзно?
— Ну… свадьба, съезжаться.
Татьяна Павловна рассмеялась.
— Вот опять.
— Что опять?
— Тебе обязательно нужен план.
Алёна тоже улыбнулась.
— Видимо.
— А у меня его нет.
— Совсем?
— Совсем.
Она пожала плечами.
— Мы ходим в кино. Ездим куда-нибудь. Он иногда готовит ужасный плов. Я делаю вид, что съедобно.
— И всё?
— Пока всё.
— И тебе хватает?
Татьяна Павловна посмотрела на дочь.
— Мне впервые за много лет не нужно, чтобы чего-то было «навсегда», чтобы это считалось настоящим.
Алёна запомнила эту фразу.
Через две недели она снова приехала к матери.
Но теперь сначала позвонила.
— Ты дома?
— Пока да.
— Что значит «пока»?
— Через час Виктор заедет.
— Куда?
— В Тверь.
— Опять?
— Алёна.
— Всё-всё. Не допрашиваю.
Она приехала на десять минут.
Привезла матери тёплый шарф, который увидела в магазине.
— Это зачем?
— Просто понравился.
Татьяна Павловна развернула шарф.
Тёмно-красный.
— Красивый.
— Наденешь?
— Если подойдёт к куртке.
— Мам.
— Что?
— Ничего.
Они засмеялись.
Внизу посигналила машина.
Татьяна Павловна подошла к окну.
— Приехал.
Алёна тоже посмотрела.
Возле подъезда стоял Виктор.
С зонтом в одной руке и бумажным стаканчиком в другой.
Он увидел их в окне и махнул.
Алёна махнула в ответ.
Мать удивлённо посмотрела на неё.
— Что?
— Ничего.
Татьяна Павловна надела шарф.
Он подошёл.
Очень.
У двери Алёна сказала:
— Мам.
— Что?
— Хорошо вам съездить.
— Спасибо.
— И…
Она запнулась.
— Что ещё?
Алёна улыбнулась.
— Ничего. Позвонишь сама, когда захочешь.
Татьяна Павловна несколько секунд смотрела на дочь.
Потом поцеловала её в щёку.
— Вот теперь ты действительно поняла.
Дверь закрылась.
Алёна осталась в тихой прихожей.
На коврике не было чужих ботинок.
И впервые это не принесло ей облегчения.
Наоборот.
Она вдруг подумала, что надеется увидеть их здесь снова.
Потому что любовь к человеку, которого больше нет, не обязана превращать жизнь тех, кто остался, в зал ожидания.